Грань. Цена её крови

Глава 13. Зелёные глаза

Вечер окутывает город тишиной и влажной осенней прохладой. Аврора сидит одна на кухне за столом, который кажется ей слишком пустым. Ноутбук и учебники отложены в сторону, забыты. Вместо них перед ней — чистый лист бумаги из альбома для рисования и россыпь остро заточенных цветных карандашей. Она не готовится к зачётам. Она пытается изгнать демонов.

Ей снова снится она. Та девушка из обрывков туманных воспоминаний, которые не принадлежат ей, но которые въелись в её сознание, как краска в холст. Сегодня её образ, обычно ускользающий, как дым, стал навязчиво-чётким. И Аврора делает то, что всегда делала, когда эмоции и мысли переполняли её, грозя затопить, — она рисует.

Её пальцы привычно и уверенно держат карандаш. Штрих за штрихом на бумаге проступает лицо. Каштановые волосы, спадающие на плечи мягкими, непослушными волнами. Чуть вздёрнутый нос. И глаза. Большие, выразительные, немного грустные. Цвета мха после дождя. Зелёные. Она вырисовывает каждую деталь с почти лихорадочной, болезненной точностью: лёгкий, естественный изгиб бровей, мягкую, чуть припухлую линию губ. Она не знает, кто эта девушка. Но она знает её лицо лучше, чем своё собственное, которое она видит в зеркале каждый день. И от этого жуткого, необъяснимого узнавания у неё по спине бегут мурашки.

Закончив с лицом, она переходит к шее и плечам. Карандаш движется сам, почти без её воли. Она рисует тонкую, изящную шею, хрупкий изгиб ключицы. А затем, на левом плече, её рука замирает на долю секунды и начинает выводить до боли знакомый, но забытый узор. Она рисует тёмное родимое пятно в форме лилии с неровными краями. Она не понимает, почему это делает. Этот образ просто есть в её голове.

Тихий щелчок входного замка вырывает её из странного, почти медитативного транса. Она вздрагивает, но не поднимает головы, продолжая накладывать тени на скулы нарисованной девушки. Шаги в коридоре — тихие, уверенные, знакомые. Идан.

Он проходит на кухню, ставит на пол шуршащий пакет с продуктами, от которого исходит тёплый, дразнящий запах свежего хлеба. Он не говорит ни слова, давая ей возможность первой нарушить молчание. Он снимает свою куртку, вешает на спинку стула. Движется бесшумно, как тень.

Аврора продолжает рисовать, делая вид, что полностью поглощена своим занятием. Но она чувствует его присутствие, его взгляд, который сейчас, она уверена, направлен на её рисунок.

— Катерина, — произносит он тихо. Не как вопрос. А как утверждение. Как узнавание старого, давно потерянного, бесконечно дорогого друга.

Аврора замирает. Её карандаш застывает в миллиметре от бумаги. Всё её тело напрягается, как у животного, которое услышало хруст ветки в ночном лесу. Она медленно, очень медленно, поднимает на него свои серые глаза.

— Ты… ты знаешь её? — её голос звучит хрипло и тихо, как будто она им давно не пользовалась.

— Да, — просто отвечает он, подходя ближе, чтобы лучше рассмотреть рисунок. Его тень падает на стол, накрывая её руки, её работу. — Знал.

Аврора чувствует, как её сердце начинает биться чаще, глухо стуча в рёбрах. Это не просто плод её больного воображения. Эта девушка — реальна.

— Кто она? — спрашивает Аврора, и её голос дрожит от нетерпения и какой-то странной, необъяснимой, почти детской ревности к этой незнакомке с её собственного портрета.

Идан отводит взгляд от рисунка и смотрит на неё. Его лицо непроницаемо, но в глубине его голубых, обычно таких холодных, глаз на мгновение мелькает тень глубокой, застарелой печали.

— Уже поздно, — говорит он, уклоняясь от ответа. — Ты ужинала?

— Я не голодна, — отрезает она. — Не уходи от ответа. Кто это? Я имею право знать.

— Уверен, что ты ничего не ела, — говорит он и, аккуратно, двумя пальцами, взяв за уголок, отодвигает её рисунок в сторону. Он ставит на его место контейнер с какой-то едой, которую достал из пакета, давая понять, что тема закрыта.

Но Аврора не сдаётся. Она не позволит ему так просто уйти.

— Она была хорошим человеком? Эта… Катерина? — спрашивает она, вкладывая в свой голос всю настойчивость, на какую способна.

— Да, — отвечает он, не поднимая на неё глаз. Его голос становится тише.

— У вас… с ней были отношения? Вы были парой? — спрашивает она в лоб, почти нападая, чувствуя, как внутри всё сжимается от ожидания.

— Нет, — твёрдо отвечает он, наконец, поднимая на неё свой взгляд.

— Но ты любил её?

Этот вопрос застаёт его врасплох. Он замирает, его взгляд устремляется в пустоту, в тёмное окно, в котором отражается их молчаливая, напряжённая сцена на кухне. Он молчит. Долго, мучительно. И в этом его оглушительном, тяжёлом молчании — ответ. Громче и яснее любого «да».

Аврора чувствует укол странного, злорадного торжества. Так вот оно что. Призрак из прошлого. Незакрытый гештальт, как говорит их преподаватель по психологии.

— Она жива? — спрашивает Аврора, и её голос, к её собственному удивлению, смягчается, в нём появляются нотки сочувствия.

— Нет, — отвечает он так тихо, что она едва его слышит, будто эти слова причиняют ему физическую боль.

— Она… — начинает Аврора, сама не понимая, зачем это делает. — Она мне часто снится.

Он смотрит на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Она была просто очень хорошим, светлым человеком.

— Почему мне всегда кажется, что ты что-то недоговариваешь? — вырывается у неё. Это крик души.

Он горько, безрадостно усмехается. Они молчат. Она продолжает смотреть на свой рисунок, на лицо девушки, чьё призрачное эхо живёт где-то внутри неё.

— У меня есть к тебе просьба, — вдруг говорит она, и эта идея, внезапная и безумная, кажется ей единственно правильной.

— Какая? — он поднимает на неё удивлённый взгляд.

— Сходи со мной на балл-маскарад, — она выпаливает это на одном дыхании, а затем тут же опускает взгляд, впиваясь ногтями в край стола. Ей неловко. Сейчас он откажется. Усмехнётся. Скажет, что это детские, глупые игры.