Грань. Цена её крови

Глава 14. Танцующие тени

Весь день до бала Аврора существует в двух параллельных, непересекающихся реальностях, разделённых тонкой невидимой стеной. Она ходит по их небольшой квартире, механически отвечает на вопросы Идана, рассеянно жуёт яблоко, пялясь в стену. Она пытается заставить себя сесть за учебник по истории искусств, но сухие, пыльные слова о барокко и рококо кажутся ей насмешкой, текстом из другой, бесконечно далёкой, безопасной вселенной.

Во внутренней реальности она — солдат, в полном одиночестве готовящийся к бою на незнакомой, вражеской территории. Каждый шорох за окном — шелест листьев, принесённых ветром, — заставляет её вздрагивать. Каждый скрип лифта в подъезде, каждый громкий гудок проезжающей мимо машины заставляет её инстинктивно напрягаться. Она снова и снова, до пульсирующей, острой боли в висках, прокручивает в голове ту ночь, тот взрыв, который разорвал тишину их улицы. Она — наживка в ловушке. Но когда и где эта ловушка захлопнется, она не знает. И это незнание — самая жестокая пытка.

За час до выхода она запирается в своей комнате. Её крепость. Её убежище. Она подходит к шкафу, достаёт платье и надевает его. Ткань скользит по коже, обволакивая фигуру, и это ощущение — чужое, щекотное. Она подходит к большому зеркалу, вмонтированному в дверцу шкафа. Девушка, смотрящая на неё из отражения, ей почти незнакома. Это не колючий, вечно настороженный подросток. И не испуганный зверёк в серой, убогой униформе. Это кто-то другой. Взрослее. Опаснее. Изящнее.

Она берёт маску. Та идеально высохла, лёгкая, но прочная, как тонкая кость. Она завязывает чёрные атласные ленты на затылке. Образ готов. Расколотая, двуликая маска, подчёркивающая её серые, пронзительные глаза. Тёмное, как ночное небо, платье, которое при каждом её движении переливается, как бензиновая плёнка на воде. Ей… ей нравится. Впервые за долгое-долгое время ей искренне, без всяких оговорок, нравится то, что она видит.

Она убирает свои пепельные волосы назад, закалывая их простой, но элегантной заколкой из тёмного, матового металла, открывая тонкую шею и выступающие ключицы. Остаётся последний, самый важный, как ей кажется, штрих. Она идёт к кровати и достаёт из ящика картонную коробку с пистолетом. Но тут же понимает всю абсурдность этой затеи. На шёлковом, облегающем платье нет пояса. Прятать оружие абсолютно негде. Оно будет оттопыривать ткань, оно будет заметно, оно будет кричать о себе, нарушая всю эту хрупкую, выстроенную иллюзию. Она с досадой вздыхает. Придётся идти безоружной.

«Ну и ладно, — думает она, убирая коробку обратно под кровать. — Это не беда. Со мной ведь будет Идан». Эта простая, почти случайная мысль о доверии к нему кажется ей такой естественной, такой правильной, что она даже не пытается её анализировать. Она просто принимает её. И, накинув поверх своего почти королевского наряда старую, верную, потёртую кожаную куртку — её личный, маленький акт бунта против всей этой элегантности, — выходит из комнаты.

Выходит и замирает. Идан ждёт её в гостиной. И он тоже переоделся. На нём — не его привычные джинсы и бесформенная толстовка. На нём — идеально скроенный, строгий чёрный костюм. Белоснежная, почти сияющая в полумраке комнаты, рубашка без галстука, верхняя пуговица расстёгнута, открывая сильную шею. На его лице — простая чёрная венецианская маска, закрывающая верхнюю часть лица, похожая на её, но без всяких узоров.

И в этом простом, классическом наряде он выглядит… ещё более нечеловеческим. Ещё более зловещим и прекрасным. Толстовка и джинсы делали его похожим на обычного парня из толпы. А этот костюм, наоборот, подчёркивает его идеальную осанку, широкие плечи, его грацию. Он похож не на человека, надевшего на праздник маску вампира. Он настоящий вампир-аристократ из старых, готических, страшных романов, который решил снизойти до маскарада смертных. Ему даже костюм придумывать не надо. Его костюм — это он сам.

— Готова? — спрашивает он, и его голос, кажется, становится ниже, бархатнее, с нотками, от которых у неё по спине бегут мурашки.

Аврора лишь молча кивает, чувствуя, как у неё пересыхает в горле.

Колледж не узнать. Его унылые стены, пропитанные запахом пыли, разочарования и дешёвой краски, этой ночью преобразились до неузнаваемости. Главный холл, где обычно эхом отдавались шаги и недовольное бормотание студентов, теперь утопает в полумраке, таинственном и манящем. Под высоким потолком, на невидимых лесках, парят сотни вырезанных из чёрной бумаги летучих мышей и призраков, которые едва заметно колышутся, создавая иллюзию движения. В углах стоят огромные, зловеще ухмыляющиеся тыквы-фонари, их вырезанные глаза горят оранжевым, живым огнём, отбрасывая на стены и потолок причудливые, пляшущие тени. Из динамиков льётся музыка — не оглушительная клубная, а что-то тягучее, меланхоличное, с глубокими басами, почти призрачным женским вокалом, что-то из дарквейва.

Аврора и Идан входят в импровизированный бальный зал. Воздух здесь густой, пахнет воском от сотен свечей, сладким, дешёвым пуншем и разными духами, которые смешиваются в один сложный, головокружительный аромат. Их встречает людское море. Студенты, обычно одетые в практичную повседневную одежду, сегодня — кто во что горазд. Вампиры с накладными пластиковыми клыками, ведьмы в остроконечных шляпах, зомби с искусно нарисованными ранами, несколько пиратов и даже один неуклюжий рыцарь в картонных доспехах, обклеенных фольгой. Маскарад. Игра в прятки. Идеальное место, чтобы спрятаться. Или чтобы напасть.

Идан идёт рядом, и Аврора чувствует его присутствие, как невидимый щит. В своём строгом чёрном костюме и простой маске он не выглядит ряженым. Он выглядит так, будто случайно зашёл на детский утренник, и его спокойная, холодная аура хищника выделяет его из этой весёлой, хаотичной толпы гораздо сильнее, чем любой, самый вычурный костюм.

— Алия! Вот вы где!

К ним, расталкивая толпу, пробирается Лана. Её волосы украшены маленькими серебряными паучками, которые блестят в полумраке, а на ней — короткое чёрное платье и полосатые гольфы. Классическая «милая ведьмочка». Рядом с ней её парень, Майк, в нелепой маске оборотня, которая ему явно велика и сползает на нос, делая его похожим на грустного пса.