Грань. Цена её крови

Глава 19. Игры разума

Аврора приходит в себя медленно, неохотно. Её сознание, как старый, неисправный механизм, со скрежетом пытается зацепиться за реальность. Первое, что она осознаёт — абсолютная, давящая на барабанные перепонки тишина, какая бывает только глубоко под землёй, вдали от мира живых. Второе — непривычная, почти роскошная мягкость под спиной. Третье — ровный, белый, лишённый теней, холодный свет, который льётся, кажется, отовсюду и ниоткуда, проникая даже сквозь сомкнутые веки.

Она открывает глаза. Потолок. Идеально гладкий, белый, без единой трещинки или пятнышка. Она садится. Кровать мягкая, удобная. Бельё — белоснежное, хрустящее, без единой складки, пахнет не хлоркой, а чем-то нейтральным, как в дорогом отеле. Она оглядывается. Она — в белой коробке. Стены. Пол. Потолок. Всё — из одного и того же гладкого, бесшовного, слегка глянцевого, молочно-белого материала, похожего на полированный пластик. Это не бетонный мешок, не грязный, сырой подвал. Это высокотехнологичная, стерильная, обезличенная камера. В стене напротив — узкая, почти невидимая щель двери, без ручки и замка. В углу, на полу — неприметный, идеально вписанный в пол люк, из которого, судя по всему, должна подаваться еда. Это не тюрьма для пыток. Это — инкубатор. Лаборатория.

Первая её реакция — отчаяние, которое тут же вспыхивает слепой, животной яростью. Она вскакивает с кровати, бросается к двери, колотит по ней кулаками до боли в костяшках.

— Выпустите! Слышите?! Выпустите меня! — её голос срывается, становится хриплым.

Её крики тонут в звукопоглощающих стенах. Она бьёт по ним, пинает, но в ответ — лишь вязкая, непробиваемая тишина. Её никто не слышит. Или, что ещё хуже, все слышат, но им просто плевать. Это как кричать в подушку.

Через несколько минут, задыхаясь, со сбитыми в кровь костяшками, она сползает по холодной стене на пол. Бесполезно. Она — в ловушке. И на этот раз рядом нет никого, кто мог бы ей помочь. Нет ни Эры, ни Астарты, ни даже его…

Она сидит в этом белом, безвременном аду несколько часов. Или, может быть, дней. Время здесь потеряло всякий смысл, превратилось в одну тягучую массу. Люк на полу почти беззвучно открывается два раза в сутки, и оттуда появляется поднос с какой-то серой пастой и бутылкой воды. Она не ест. Она объявляет им молчаливую, упрямую войну. Но на третий день голод и жажда становятся невыносимыми, превращаясь в физическую пытку. Она сдаётся.

И вот тогда, в этой оглушительной, сводящей с ума тишине, оставшись в абсолютном одиночестве, наедине со своим страхом, своей яростью и своим сокрушительным бессилием, она вспоминает слова Идана, сказанные так давно, в другой жизни. «Ты всё ещё плохо чувствуешь энергию… Ты полагаешься только на глаза и уши. А нужно — на то, что внутри…»

«Смешно, — с горькой усмешкой думает она. — Что там нужно? Слушать тишину? Тишины у меня теперь в избытке. Больше, чем я когда-либо хотела».

У неё нет ничего. Кроме времени. И собственных мыслей, которые, как рой голодных пчёл, жалят её изнутри. И она принимает решение. Единственно возможное. Если она не может сражаться со стенами снаружи, она начнёт сражаться со стенами внутри.

Она садится посреди своей белой клетки в позу лотоса, как когда-то, много лет назад, пытался научить её Идан, и как она всегда ненавидела делать. И закрывает глаза. Это — добровольное погружение в личный, персональный ад.

Как только она закрывает глаза, на неё лавиной, без всякого предупреждения, обрушиваются все её демоны, все её кошмары, все её страхи, от которых она так отчаянно и так безуспешно пыталась убежать всю свою жизнь.

Она снова в приюте. Она чувствует ледяной холод бетонного пола карцера, слышит насмешливый, мерзкий смех Влада, ощущает на языке привкус голода и унижения. Она снова в той ночи на улице, её тело сотрясается от ужаса, когда на неё с яростным лаем бросаются собаки. Она снова в том тёмном, вонючем переулке в Грани, смотрит, как пуля, предназначенная ей, входит в плечо Идана.

Боль, страх, гнев, вина, отчаяние — все эти чувства, которые она так долго и так упорно подавляла, заталкивала в самый тёмный угол своей души, теперь оживают и рвут её изнутри. Её первая, инстинктивная реакция — открыть глаза. Сбежать. Вернуться в эту белую, пустую, но такую безопасную и понятную реальность.

Но она не делает этого. Она наблюдает. Она позволяет этим ядовитым, болезненным чувствам проходить сквозь неё, как тёмной, мутной воде, не цепляясь за них, не пытаясь их анализировать, не давая им утопить себя. Она просто смотрит, как они появляются, достигают своего пика, своей агонии, и медленно, неохотно уходят, уступая место другим. Это невероятно тяжело. Это — самая страшная, самая жестокая битва в её жизни, которая происходит в абсолютной тишине её собственного сознания.

Она не знает, сколько времени проходит. Часы, дни. Она теряет счёт. Но постепенно, очень медленно, шторм внутри неё начинает стихать. Пройдя сквозь слои собственного, поверхностного, острого, как осколки стекла, страха и гнева, она натыкается на что-то ещё. На что-то более глубокое, более древнее. На запертую дверь в своём сознании.

Она осторожно, почти с благоговением, касается её. Не силой. А просто намерением. Просто мыслью. И дверь не сопротивляется. Она медленно приоткрывается. И на Аврору лавиной, но уже не тёмной и разрушительной, а светлой, тёплой и пронзительно-печальной, обрушиваются воспоминания. Воспоминания Катерины.

Это не сны. Это полное, сенсорное проживание моментов её прошлой жизни. Она чувствует чистый восторг Катерины от удачной, сложной, наконец-то получившейся 3D-модели. Она ощущает её глубинное, тихое, пронизывающее до костей одиночество вечерами, когда та возвращалась в свой пустой дом. Она чувствует её иррациональный, панический страх в ночном сквере, когда та встретила Идана впервые. Она чувствует боль, шок и горькое, едкое, как кислота, предательство от осознания, что Лика — её лучшая, её единственная подруга — вампир. И щемящую, острую, до сих пор не зажившую горечь от её внезапного, безмолвного ухода.