Гранатовый рай.

Глава 2.

Глава 2

Сначала пришла тишина — вязкая, как густой мед. Затем запах. Чужой, щемяще-узнаваемый одновременно: сырость камня, шелковая пыль, ладан, отзвуки жасмина, и где-то очень близко — тёплый, сладковатый дух гранатового цветения. Сета попыталась вдохнуть глубже — грудь дрогнула, и с этим дрожанием вернулся мир: далёкие женские голоса за перегородкой, шёпот, глиняный кувшин, скрип резной ставни, тонкая тень птицы, скользнувшая по стене.

— Сатеник… — шёпот упал на висок прохладой ладони. — Дитя моё, посмотри на меня.

Она открыла глаза. Сначала — потолок: деревянные балки, потемневшие от времени, между ними полосы известковой белизны. На балке висит связка сушёного тимьяна, рядом — кисти гранатовых кожурок, нанизанных на нить, будто красные бусы. Солнечный луч, просеянный через решётчатую резьбу, ложится на ковёр узким золотым ремешком. Потом — лицо, склонённое над ней: тонкие, благородные черты, огромные глаза цвета тёмного чая, брови, нарисованные судьбой без усилия. Женщина пахла розовой водой и тонким мускусом, в голосе было столько тревоги, что Сета, не зная ещё слов, захотела успокоить её — сказать: «Мама, я здесь». Слова слиплись где-то на горле, и вышло только шевеление губ.

— Она открыла глаза! — вскрикнула другая, моложе, с серебряными браслетами, звенящими при каждом движении. — Господи, Кетеван, благодать!

Кетеван. Имя потеплело в воздухе. Женщина чуть улыбнулась, и эта улыбка отчётливо сказала: мать.

— Тихо, Марико, — сказала Кетеван. — Не расплёскивай радость раньше времени.

Ещё одно лицо — мягкое, круглое, с заботливыми морщинками у глаз. Это и была Марико, нянечка, почти родня. За их спинами мелькала третья — гибкая, подвижная, в тёмном платье, с широкой вышивкой на груди: служанка Тамар, быстрые руки, внимательные глаза.

Сета попробовала поднять руку; рука показалась чужой — лёгкая, тонкая, с синяком на запястье. Тамар тут же подложила подушку, подняла ей плечи — осторожно, как поднимают фарфоровую чашку, боясь трещины.

— Потихоньку, барышня, — шепнула Тамар. — Вы надышитесь — и заговорите.

Сета взглянула на себя — будто со стороны. На ней была сорочка из свежего холста, лёгкая, пахнущая солнцем. На груди — вышивка мелкими «гвоздиками», на шее — тонкой ниткой завязано что-то от дурного глаза: бусина из синего стекла и маленький серебряный крестик. Кожа — молодая, совсем другая. Рукам неудобно в этой юности, будто они привыкли к другой тяжести, другой памяти.

— Сатеник, — сказала Кетеван мягко, будто боялась спугнуть. — Ты помнишь меня?

Губы снова дрогнули, и, как в детстве, когда впервые плывёшь, и вода тянет вниз, а воздух высок, голос вырвался тихим:

— М… ма…

Кетеван охнула так, будто с её плеч кто-то снял каменную кладь.

— Слава Тебе, Господи, слышит! — она коснулась лба Сеты — теперь уже Сатеник — и склонила голову, прикрывая глаза. Бусины чёток на её руке едва-едва дрогнули.

— Не шумите, — ворчливо, по-доброму бросила Марико. — Сначала напоить травами, потом разговоры. Нутро после воды тяжёлое, голова пустая.

— После воды? — слово качнулось, как лодка на тихой глади. И разом — кусок памяти: ледяная тягучесть, борта, тёмная лента, скользящая по коже, тяжесть волос, схваченных водой. Кто-то кричит. Холодная тьма. И — пустота.

Угольки страха вспыхнули под рёбрами. Она моргнула, и на мгновение всё поплыло — балка, гранатовые корки, лицо матери. Тамар быстро подхватила чашу, а Марико, не мешкая, протянула маленький ковшик с настоем. Пахло тимьяном, иссопом, гранатовой корой — терпко, узнаваемо. Не «современный» чай из пакета с этикеткой, а настоящий — густой, тёплый, будто на языке шуршат горные склоны.

— Пей, моя птичка, — сказала Марико. — Саломе варила. На такой воде и козлята встают.

Саломе. Имя лекарши вплыло в комнату прежде неё. А потом дверь едва шевельнулась, и появилась она — высокая, сухощёкая женщина с ясными глазами. На плечах — тёмный чохи, пояс с кожаной сумой, в которой торчали кончики пучков трав. На голове — плат, не слишком новый, но чистый. Она вошла, не кланяясь низко, как простая, но и без лишней гордости — как человек, кто знает, что ему доверяют.

— Мир дому, — сказала Саломе и поднесла ладони к груди. — Как у нас?

— Очнулась, — шепнула Кетеван, — но слабая, как травинка.

Саломе подошла к ложу, откатила краешек покрывала, коснулась пальцами пульса на запястье. Пальцы пахли пеплом и хвоей. Глаза её были внимательны, но мягки.

— Дышит ровно, — сказала она. — Глаз светлый. Голова звенит?

Сета кивнула — слово застряло, зато жест вышел точным. Саломе понимающе качнула бровью.

— Так и будет. Вода в голове — как дурная молва, быстро расходится и долго возвращается. Травы дадим, растирание сделаем. И чтоб мужчины — ни ногой. Пусть Автанди́л сидит в галерее и просит Бога, а сюда — ни шагу. Девушке покой.

Слово «Автандил» прозвенело, как струна. Отец. Тяжёлый, серьёзный, человек дома и слова. И действительно — за стеной, будто откликнувшись, скрипнула доска, и раздался голос, приглушённый, но властный:

— Кето, что там? Саломе? Скажи хоть слово.

Кетеван шагнула к решётчатой двери, приоткрыла — на толщину ладони.

— Автандил-и, — сказала она ласково, но твердо. — Она открыла глаза. Саломе говорит — всё к добру. Но сюда тебе нельзя. Сиди, как велит обычай. Потом зайдёшь, когда можно будет.

— Я сижу, — тяжело, с уважением к слову ответил он. — Читаю псалом. И свечу поставил за здравие.

За дверью что-то загудело — низко, как пчелиный улей: мужские голоса, откашливание, шуршание одежды. Дом был большой, полон людей, и каждый звук в нём был знаком тем, кто вырос под этими балками. Для Сеты всё было новым — и странно родным. Она слушала и ловила этот ритм: глубокие, как пещера, голоса мужчин на галерее; лёгкие шорохи внутри — женские; звон чашек, ход горничной, ритм шагов, узнаваемый, как узор ковра.

Дом дышал. Настоящий грузинский дом зажиточного рода: с внутренним двором, где гранатовые деревья, взбитые ветром, бросают тени на плиту; с резными деревянными галереями второго яруса; с каменной лестницей, которую шлифовали поколениями ног. Пол — мозаичный, из кирпича и камня, тёплый на солнце, прохладный в полдень. На стенах — иконы в серебряных окладах, с тонкими свечами; рядом — дамасская сталь кинжала в ножнах — не для боя, для чести. Комнаты разделены арками; в нишах стоят кувшины вина, закрытые сургучом, и узкие кубки из чеканного серебра. Откуда-то тянет дымком — в дальнем крыле чадит глиняная печь, где пекут тонкий, как шёлк, лаваш.