Гранатовый рай.

Глава 3.

Глава 3

Утро пришло не светом, а шорохом: где-то в глубине дома осторожно развернули ткань, глухо подали кувшин на поднос, шёлк рукавов прошептал о дерево, и тёплый воздух, пахнущий топлёным маслом, гранатовой кожурой и чуть-чуть — золой от вчерашних свечей, снял с век тонкую паутинку сна. Сета открыла глаза — и первое, что увидела, были собственные ладони: слишком узкие, юные, непривычно гладкие, как чашечки тюльпанов, в них не хватало её земной памяти — мелких рубчиков кухни, садовых царапин, белых нитей прожитых лет. Тело отзывалось одинаково на удивление и шок: слабость тянула вниз, но любопытство — как озорной ребёнок — подталкивало вперед, гляди, смотри, запоминай.

— Проснулась, птичка, — сказала Марико, появляясь, как всегда, одновременно с запахом тмина и тёплой водой. — Глаз — как гранатовое зерно, живой. Господи, слава Тебе.

Она не торопилась подступать близко, давала Сете время собрать себя. На Марико было платье из плотного, хорошо выношенного сукна, рукав — в бежевой полоске, поверх — передник с вышитыми «гвоздиками». Волосы спрятаны под тёмный плат, на шее — нитка из круглых кораллов с маленькой трубочкой-молитвенником. Быт её был на руках: сильные пальцы с мукой в линиях, тёплые от печи ладони, плечи, которые знают вес ведра.

— Сегодня лёгкий день, — продолжила она, ставя на столик пиалу. — Саломе сказала: дышать, пить, глядеть на мир — и не пугаться. Пугаться — дело пустое, толку мало.

Сета, едва улыбнувшись уголком губ, села, прислушиваясь к себе. В комнате уже светился день. Он входил через резную решётку окна сотнями тонких лучей, как будто солнце расчесали гребнем. На белёной стене колыхалась тень ветки — лёгкий, нервный рисунок, составленный из одних запятых. На балке висели связки трав: иссоп, мята, чабрец, — пахли не аптекой, а горой: камнем, пчелиным гудом, пылью троп. В нише — икона в серебряном окладе; на её раме застыло крохотное отражение огня — вчерашняя свеча, кажется, догорела, оставив на столике аккуратный потёк воска, похожий на лепесток.

— Мать? — спросила Сета, и голос — тонкий, юный — жутковато отозвался внутри взрослым эхом. Взрослый её голос, земной, по привычке хотел хрипотцы, а тут — чистая струна.

— Кетеван? — Марико улыбнулась глазами. — Здесь, как у сердца: выйдет — вернётся. Сейчас в женском крыле. На ней — дом. На тебе — жизнь. Не спорьте с Богом, делитесь. Пей.

Настой был тёплым, пах горьковатой гранатовой корой, смягчённой мёдом. Он обволакивал горло, как ласковое слово. Сета тихо пила и смотрела на свои колени под лёгкой простынёй — и на лежащую рядом на сундуке рубаху из свежего холста: тонкая, как облако, по вороту — мелкая строчка, у края — узор «ёлочкой». Там же — сложенный пояс из шерсти с вышитой лозой, и поверх — серебряная пряжка в виде граната. Глаза ловили детали так жадно, что ей самой стало смешно: ещё вчера — или тысячу лет назад — она, взрослая, уставшая, могла не заметить новый рушник на кухне, а теперь считает стежки на манжете. Шок делает мир острее, как нож, выточенный заново.

В комнату вошла Тамар — быстрая, как ласточка: ровно постучала ногтем о косяк, чтобы не напугать, и нырнула внутрь, сглаживая шаги мягкими подошвами башмаков. На ней чёрное платье с плотной вышивкой по горловине, рукав узкий, на запястье — звенят серьги-браслеты (да-да, у этих горских девчат и серьги умеют звенеть у запястьев). На голове — белый лёгкий плат, в складках которого прятался бытовой запах — печёного, киcломолочного, травяного: всё вместе — дом.

— Госпоже Сати — чистое бельё и платье для комнаты, — сказала она, кланяясь по-женски, коротко, без уничижения. — Саломе велела переодеть — пот сгонять, плохую воду выманивать.

— Спасибо, — сказала Сета, чувствуя себя неловко не от стыда — от новизны: её будут одевать. Её — умывать, заплетать. Её — беречь, как фарфор. Подарок и узда в одном.

— Мы поможем, — мягко сказала Марико. — Умной девушке не к лицу спорить с любовью. Видишь — руки у меня как лопаточки? Дай их во благо.

Сета кивнула. Они действовали слаженно: Марико — уверенно, не споря с телом; Тамар — легко, почти бесшумно, как ветер в траве. Сета чувствовала, как по коже, по шее, по волосам проходит тёплая вода, пахнущая мятой. Волосы — густые, тяжёлые, «чужие» — разделили на три пряди; пальцы у Тамар были умные: плели косу так мягко, что кожа не протестовала, а, напротив, как будто выдохнула. На кожу за ключицами легла капля масла с розмарином, Сета зябко улыбнулась — любимый запах её земной кухни вдруг прозвучал из XIX века, как привет через время: «Вижу тебя. Держись».

Платье показалось простым только издалека — мягкое, вишнёвое, с узкой тёмной каймой по подолу и манжетам. Лиф — плотный, «держит» спину без крика, учит держать достоинство. Пояс — тёплый, шерстяной, ложится на талию, как объятие. Белая рубаха — чёрточка чистоты под вырезом. На голову — лёгкий полупрозрачный плат с крошечной гранатовой веточкой у края — вышивка так мелка, что её как будто не вышивали, а дышали.

Когда всё устроилось на своих местах, в дверях тихо, но отчётливо шагнула тень, и тень эта собрала комнату в струнку. Кетеван вошла с тем достоинством, за которое в доме не просили прощения — его уважали. Её платье было цвета спелого инжира, шёлк шуршал, будто на ветру колыхался сад. По краю рукава — золотая строчка в две нитки, тонкая, как улыбка. Волосы под белым платом, булавка — гранат в серебре. Никаких излишеств — всё в меру. Тончайшая грань: богатство как язык, не как крик.

— Дитя моё, — сказала она. — Как сердце?

— Бьётся, — ответила Сета, и её собственное сердце с благодарностью отозвалось на простоту вопроса. Иногда человек любит так, что не надо и мудрёных слов.

Кетеван присела рядом, взгляд её плавал, как тёплый воск: и тревога, и облегчение, и то, что в её мире никогда не убирают со стола — честь рода. Она провела пальцами по косе Саты, поправила платок.

— Сегодня дом — тихий, — сказала. — Мужчинам сказано не шуметь. Автандил сидит в галерее, читает. Саломе — бог ей здоровья — велела: покой, воздух, немного еды. Женщины придут ближе к полудню — не толпой, по двое. Я отсею шептунов. Пусть видят: девочка живая, разум чист.