Гранатовый рай.

Глава 4.

Глава 4

Ночь отступила медленно, словно не хотела покидать этот дом. Сета проснулась от запаха топлёного масла и свежего хлеба — густого, тёплого, как сама жизнь. Где-то внизу хлопнула дверь, по галерее прошли босые шаги — быстрые, женские, с привычным шелестом юбок. Голоса шептались, как вода в ручье: то ближе, то тише.

Она лежала и долго смотрела в потолок. Тонкие деревянные балки, просвеченные временем, над ними белизна, и где-то на чердаке — шорох: голуби. Всё чужое и знакомое одновременно. Прежняя Сета знала, как пахнет утро в Тбилиси, но это — было другим. Здесь воздух был плотнее, как если бы в нём растворили мед, пыль и молитвы.

Вчерашние разговоры и лица всплывали то ясно, то в тумане. Мать — Кетеван, тихая сила, отец — Автандил, его твёрдое «будет так», нянька Марико, неутомимая, как ручей в горах. Все вокруг уверены, что перед ними юная Сатеник, едва спасённая из воды, что она слаба, испугана, молчалива. И пусть так. Пусть думают. Это даст время.

Она осторожно села. Под сорочкой — тонкая кожа, мышцы, которые слушаются неуверенно. Ладони — молодые, но холодные. За окном щебетали птицы, и сквозь решётчатый узор ставен тянуло светом — первым, янтарным.

— Господи, — тихо прошептала она, — куда же я попала?

Голос прозвучал почти детски. Она сама вздрогнула от него.

В дверь мягко постучали.
— Можно, барышня? — голос Марико, ласковый, как шелест травы.
— Входи.

Нянька вошла, держа в руках кувшин с водой и корзинку. В корзинке — тёплый хлебец, кусок сыра, несколько зёрен граната, медная ложечка с вареньем. На ней — чистая рубаха, новый передник, и тот особый грузинский уют, что несут женщины, когда любят этот дом.

— Вставай понемногу, дитя. Саломе велела силы беречь, но и долго лежать нельзя — кровь застаивается.
Сета послушно спустила ноги с постели. Пол был прохладным, под пальцами ног гладкий, как речной камень.

— Слышишь, как дом дышит? — продолжила Марико. — Утро, всё просыпается. На кухне Тамар месит тесто, на дворе Автандил уже распорядился нанять плотника крышу чинить. А твоя мать с утра послала за мастером, чтоб платье свадебное дошил…
— Свадебное? — тихо переспросила Сета.

Марико кивнула, не заметив перемены в голосе.
— Конечно. Слава Богу, что ты поправляешься. Теперь всё снова к добру. Не долго ждать осталось.

Сета отвернулась к окну, чтобы няня не увидела, как сжались пальцы.
— Марико, — сказала она, — а если бы ты захотела увидеть мир? Не Тбилиси, а за горами — куда солнце садится. Что бы взяла с собой?

Марико удивлённо прищурилась.
— Что я, дитя, блажная, чтобы по миру шататься?
— Ну, мало ли, — не отставала Сета. — Вот скажем, Бог послал дорогу, и надо идти. Что бы взяла?

— Хм… — Нянька задумалась, присаживаясь на сундук. — Иглу — чтоб дырки латать. Крючок — чтобы время не зря шло. Кусок сыра, да вяленого мяса немного, хлеб — без него никуда. Воды флягу. Да и всё, пожалуй. Ну разве что ножичек малый, тот, что покойный дед точил. А зачем тебе, девочка, спрашиваешь?

— Просто… думаю, — ответила Сета, стараясь улыбнуться. — Мне снялся путь. Дорога. Может, Бог показывает, что жизнь ещё не вся.

— Пусть показывает, — кивнула Марико. — Только не бегай раньше времени. Вон, и мать, и отец сердце теряют, лишь тебя взглядом не видят.

Сета промолчала. Слова няни были как сетка — мягкие, но плотные.

Когда Марико ушла, она долго сидела, глядя в окно. На дворе кипела жизнь: слуги носили вёдра, за оградой слышался топот лошади, издалека тянуло дымком. В воздухе — ароматы лепёк, гранатовых цветов, мокрого камня. Всё красиво, почти сказочно. И всё — клетка.

Если не уйду — всё. Конец.
Мысль пришла тихо, без страха. Как утверждение.

Дверь снова скрипнула — вошла мать. На Кетеван — платье из серого шёлка, лёгкий плат, на пальцах тонкое кольцо. Взгляд усталый, но добрый.

— Как ты, Сати?
— Лучше, мама.
— Слава Богу. — Кетеван опустилась рядом, посмотрела на дочь. — Мы говорили вчера с отцом. Он считает, что медлить нельзя. Слухи ходят, девочка моя. Люди злые.
— Пусть ходят, — тихо сказала Сета. — Разве можно торопить судьбу? Я ведь ещё слаба. Саломе сама сказала, что мне покой нужен.
— Саломе мудрая, — согласилась мать, — но отец не слушает. Для него слово — как камень. Решил — и всё.

Они обе замолчали. За окном пели птицы.

— Мама, — тихо сказала Сета, — а если бы я попросила подождать? Всего на неделю.
— Ты не понимаешь, Сати, — вздохнула Кетеван. — Здесь всё решают мужчины. Мы можем просить, но не перечить. Я попробую сказать, но не обещаю.

Она встала, поправила платок.
— Береги силы. Сегодня вечером придут женщины — будем примерять платье.

Когда мать ушла, Сета прижала ладони к вискам. Боже, как же трудно дышать в этом веке…

В дверь выглянула Тамар — с охапкой белья.
— Госпожа, я слышала, вы спрашивали у Марико про дорогу?
Сета обернулась — испуганно, но потом поняла, что в глазах Тамар нет подозрения, только искреннее любопытство.
— Слышала, — призналась. — А что?
— Я бы, если бы ушла, взяла бы ещё ножницы, моток ниток и мешочек соли, — сказала Тамар. — Соль дороже золота в пути. А вы куда собрались, госпожа?
— Никуда, — ответила Сета, улыбнувшись. — Просто спрашиваю.

Они обе засмеялись — тихо, как девушки, которые делят тайну.
— Молчи, Тамар. Не говори никому.
— Как вам угодно, госпожа.

---

К вечеру воздух сгустился. В доме запахло ладаном и свежим тестом. Сета, сидя у окна, слушала, как за стеной спорят родители.

— Она ещё слаба! — голос Кетеван.
— Достаточно здорова, — отвечал Автандил. — Три дня ест, ходит, говорит. Чего ждать? Люди шепчутся.
— Пусть шепчутся. Девочка едва из воды выбралась.
— Тем более не стоит искушать судьбу. Свадьба — лекарство от дурных мыслей.
— Ты торопишь её к гибели.
— Я веду её к дому! — рявкнул Автандил. — Ты забываешь, что честь рода не лечится настоями.