Гранатовый рай.

Глава 6.

Глава 6

Дорога началась с росы. Она лежала на траве, как тонкое стекло, и ломалась под ногами с беззвучным треском. Сета шла медленно: не столько от усталости, сколько от того, что хотела впитывать каждый шаг — запахом, взглядом, кожей. За спиной оставался Тбилиси со своими белыми стенами, рынками, дымком печей и голосами женщин, которые умеют говорить шёпотом так, что слышно всему кварталу. Впереди поднимались горы — сначала холмами, мягкими, как плечи спящих, потом всё круче и суше: ребристые гребни, редкие сосны, камни, нагретые солнцем.

В утреннем воздухе стоял терпкий дух полыни и чабреца. Чуть поодаль пахло можжевельником — смолой, огнём и лекарством. На краю тропы рос зверобой — жёлтые крестики, солнечные, как детские рисунки. Сета останавливалась, срывала по пучку, переворачивала в пальцах, нюхала. «Зверобой — от тоски и плохих снов, — говорил бабушкин голос. — Чабрец — от простуды и для бодрости. Мята — чтобы сердце не дрожало. Иссоп — чтобы дыхание ровнее шло. Шалфей — от горла. Гранатовая кожура — от живота и дурной воды». Она слушала этот невидимый шёпот памяти и складывала травы в мешочек — не жадно, понемногу, будто записывая строку в тетрадь, где у каждой буквы есть смысл.

К полудню поднялся лёгкий ветер. Он шёл с реки, нес соль камня и прохладу теней. Тропа вывела к ручью, прозрачному, как стекло. Вода переливалась между камней и пахла железом. Сета присела на корточки, умылась — ощущая, как уходит усталость, — и выпила несколько глотков. На другом берегу, в тени, росли дикие луковицы — серо-зелёные, тугие. Рядом тянулись длинные ленты черемши — дикого чеснока. Она выдернула пару луковок: «В дороге — сила». Черемшу обломила — сок ударил крепким запахом весны. Положила к травам. «Если будет щепотка соли — сделаю похлёбку», — подумала она.

Первую ночёвку Сета устроила в ложбинке между двумя каменными выступами, где ветер шёл выше и тише. На земле — сухая трава, пахнущая прошлым летом. Она собрала валежник, стерев ладони до тёплой шершавости, сложила костёр «колодцем», как учила бабушка: тонкие веточки вниз, потолще — крест-накрест. Щепу подожгла высеченной искрой — в мешочке была маленькая огнивая колодка и кресало; это Тамар, не сказав ни слова, сунула ей «на счастье» ещё в доме. Огонь сначала зашелестел осторожно, как ребёнок, потом раскрылся — янтарный, деловитый.

Она положила на камень ломтик вяленого мяса и кусок сыра, подвяла у огня, чтобы стали мягче, и, когда сыр потёк, смешала его с горсткой дикой зелени — получилось просто, но пахло домом. Из фляги вылила в маленькую медную кружку воду, вскипятила на углях и насыпала щепоть чабреца с гранатовой коркой. Чай зашуршал ароматом, густым, как имена забытого рода.

— Для силы, — сказала она вслух и засмеялась своей «лекции в пустыне». Голос прозвучал сухо и смело. Ночь слушала.

Звёзды поднялись высоко, как чуткие стражи. Где-то уткнулся носом в камни ёж, шурша опавшей травой. Сета слушала тишину — не пустую, а полную: треск углей, далёкий хрип кузнечиков, дыхание гор. «Я иду правильно», — сказала себе уже мысленно и накрылась тонким платком, чтобы не липла к плечам ночная прохлада. Сон пришёл как шаг кошки — беззвучный, уверенный.

Утро началось с глухого колокольчика: на соседнем склоне пастух гнал коз. Мягкий колокол отбивал невидимую тропу — размеренную, как пульс. Сета поднялась рано, ещё до солнца, свернула ткань, проверила ремешки мешка. В плечах была приятная тяжесть — мир сказал «увидимся» первому месту ночи. Она пошла вверх — туда, где камень становился светлее, почти молочным.

Первой деревней на пути оказался посёлок из десятка домов, прижавшихся к скале, как ласточкины гнёзда. Дворы — чистые, белёные, на верёвках — ковры, брошенные в солнце. Глаза женщин — внимательные и тёплые. Мужчины сидели на плетнях, курили, не вмешиваясь, только отметили её взглядом — не хищно, а так, как отмечают погоду. У колодца стояла девушка — молодая, с ямочкой в щеке, в простом платьице с вышитой грудью, — крутила журавль.

— Дай воды, сестра, — сказала Сета, удерживая в голосе и просьбу, и уверенность.

— Бери, — девушка улыбнулась, подставляя ковш, — а то у нас вода обижается, если её мало пьют.

Вода ударила холодом в зубы — и сладостью в язык.

— Откуда идёшь?

— Из Тбилиси.

— Ого… — Девушка вытянула губы в тихое «о». — Там шумно, говорят, и музыки много.

— Шумно, — согласилась Сета. — Но в горах тише.

— В горах честнее, — поправила другая женщина, появившись за плечом первой. — Тебе куда?

— Выше, — сказала Сета. — И дольше.

Женщина, степенная, с серьгами-гранатами, кивнула.

— Зайдёшь к Нанули — у неё лепёшки только с печи. Там же соль продаёт. В дороге без соли — не дорога.

Нанули оказалась полной, подвижной, с невесомыми ногами — она бегала между печью и столом так легко, будто ступала по траве. Сета купила две ещё тёплые лепёшки, щедрую щепоть соли в маленьком полотняном мешочке, кружку свежего мацони, и — по деревенскому уговорам — маленький мешочек кукурузной муки. Заплатила монетами — Нанули повертела их в пальцах, как будто узнавая «столицу», но вопросов не задала.

— Куда держишь путь, красавица? — дружелюбно спросила она всё же, заворачивая лепёшки в плат.

— Смотря где путь позволит, — отшутилась Сета. — Говорят, за перевалом есть место, где жила знахарка, а теперь пусто.

— Есть, — подтвердила женщина, и в её голосе поскрипела старая доска, на которой когда-то плакали. — Там сад держался, как молитва. Она и людей держала. Потом умерла — и дом умер. Боятся люди: «духи», говорят. Но… духам людей не хватает, вот и придумывают. Если сильная — иди. Только не ночью. Волки внизу ходят, а наверху — ветер смеётся так, что сердце дрожит.

— Спасибо за добрый совет, Нанули.

— И ещё, — женщина вдруг посмотрела пристально. — Никому в дороге не рассказывай, кто ты. Не от зла, от заботы говорю. Слова любят туннели — быстрее бегут, чем ноги. Поняла?

— Поняла.

Второе утро свободы пахло кукурузной мукой. Сета развела на воде густую кашицу, добавила щепоть соли, тоненькую линию мацони и щепоть дикой зелени — вышло просто, но тело приняло это как награду. По склону, где шла тропа, распластались кусты кизила — зелёные стрелы. Между ними мелькали барбарисовые бусины — ещё твёрдые, но уже с кислинкой. «Позже можно сушить, — мелькнула мысль, — для мяса». Она коснулась пальцами барбариса — и улыбнулась. Это был разговор с будущим, в котором будет кухня и нож, и неторопливое «сначала соль, затем кислое».