Грани меж двух миров почти неощутимы.

Часть 8: Обещание

Ветхий заброшенный дом, от старости осевший и покосившийся, готов был обрушиться, казалось, от одного лишь дуновения ветра – и все же, как ни было это удивительно, стоял все столь же твердо, отвечая только скрипом старой половицы на каждый шаг, что заводил его все дальше в темный угол просторной комнаты. Конец... Пути к бегству теперь не было. В самом деле, что за удивительная ирония! Неужели этому последнему его убежищу, что будто бы рассыпалось на глазах, суждено было пережить его, по-прежнему молодого, по-прежнему полного сил?.. Афелий бессильно распростерся по стене, тяжело переводя дыхание, медленно поднимая взгляд... Во тьме холодной, туманной октябрьской полуночи, едва рассеянной мягким серебряным сиянием полумесяца в чистых небесах, он не сумел еще различить облика преследователя и теперь, в кромешном мраке пропахшей сыростью комнаты, по-прежнему не видел его ясно – лишь тонкая тень, что приближалась неспешно, неслышно, но неумолимо, неясным призраком возникала в нем. Невысокая, изящная девичья фигурка – и тонкое, точно под стать ей, длинное копье, чей серебряный наконечник, направленный в сердце Афелия, первым вспыхнул в лучах луны, пробившихся сквозь широкое окно. Когда взгляд предателя остановился на нем, сердце его, до того грозившее вырваться из груди, замерло отчего-то...
Настал его последний час.
- Та девочка послала тебя, не так ли?.. – слова задыхающегося беглеца вырывались на волю обрывками неясного хрипа.
Содрогнувшись отчего-то всем телом, он застыл в ожидании ответа – однако ответа не последовало, сколько бы ни отсчитывал он в нетерпении удары сердца... Или то лишь чудилось ему? Или ожидал он лишь несколько мгновений и не более, но сами чувства отказывались служить ему, желая продлить последние минуты?.. Сердце... Сердце его вновь билось все чаще, все тяжелее, так что тяжело становилось дышать... Он отступал, пусть отступать было некуда, вдавливая себя в стену, словно рассчитывая неосознанно, что от ветхости она обрушиться – он был бы не прочь похоронить себя вместе с преследовательницей под руинами этого дома, однако, превосходя все возможные его ожидания, и стена предательски не желала поддаваться Афелию. Все тело его само собою, казалось, порывалось бежать, не желая подчиниться его воле – и лишь взгляд остался бессильно прикован к ней, так что ни на мгновение предатель не сумел отвести его... Сделав еще один осторожный, мягкий шаг ему навстречу, девушка вступила в серебряный поток лунного света, пронзивший тяжелый, наполненный пылью воздух. Бледное сияние очертило небрежным прикосновением линии ее плеч, хрупкого стана, тонкого, красивого лица – лица неожиданно милого, без тени злобы или ненависти... Охотница была совсем юной, много младше его. Большие ее глаза, один желтый, словно золотой янтарь, и другой сапфирово-синий, казалось, светились в лучах луны каким-то удивительным, неуместным, неестественным теплом... Афелий не знал, что творилось с ним в эти мгновения, не в силах понять самого себя – но сердце его, согретое одним прикосновением этого взгляда, начинало как будто понемногу успокаиваться...
- Она не сумела тебя убить...
Голос девушки едва ощутимо дрогнул – не то заметив это нечаянно, не то различив в его глазах тень сомнения, преследовательница переменилась в лице, ударив тупым концом древка в стену, так что целый град обломков штукатурки просыпался на голову предателя...
– Так что я буду вынуждена сделать это!
- Подожди... - сам Афелий был немало изумлен, заметив, как бессильное его отчаяние уступало понемногу обыкновенному испугу, - Прошу, подожди! Мы ведь сумеем с тобой договориться?..
- Едва ли это возможно, - голос ее зазвенел ледяным холодом. – Мы с тобой из разных миров, мальчик, и тебе нечего предложить мне в выкуп твоей жизни... Если в самом деле служил в гильдии, прими же смерть с достоинством, подобающим стражам!
Не промолвив ни слова более, девушка легко провернула копье в руке – пусть древко его, казалось, выковано было из стали, движения охотницы оставались столь легки, будто оружие ее было вовсе невесомым – и острие его, в мгновение ока занесенное для удара одним безупречно-точным, совершенным рывком, устремилось тотчас к цели. Участь беглеца была предрешена с самого начала, стоило ей выйти на его след, и остановить ее удар никому было бы не по силам, не пожелай того преследовательница... Но, стоило мысли опередить все же движение, и рука девушки сдержала смертоносное лезвие, на длину ладони не достигшее груди предателя – и виною тому были лишь несколько слов, что он успел выкрикнуть точно в припадке безумия, когда она готова уже была покончить с ним...- Оскар тебя послал!
Мир погрузился в тишину, так что само время, казалось, замерло вокруг них, заперев наедине в укромном уголке вечности... Афелий не слышал собственных слов явно, не понимал их – сам их звук стал для него неожиданностью, будто собственный голос вовсе не принадлежал ему. Он выкрикнул нечто, чего сам не понимал, лишь одну из множества тех мыслей, что успели посетить его в эти доли секунды, и не помнил уже, которую из них – но прогремела она подобно заклинанию, что способно остановить стрелки самих часов. Он не в силах был пошевелиться по-прежнему, вжимаясь тщетно в стену ветхого дома, не в силах даже опустить руки, словно скованные льдом – и так же замерла перед ним, не завершив удара, милая незнакомка с длинным копьем в руке, будто не решаясь ни довести дело до конца, ни отступить, ни даже опустить оружия. Не смея и сейчас отвести взгляда ни на миг, он видел лишь ее глаза – янтарь и сапфир, тускло сияющие в лунном свете. Они были все столь же чисты, не отравленные ни единой каплей яда знакомого ему гнева – и теперь, казалось, становились только прекраснее...
Ощутив удары сердца вновь, Афелий вздохнул чуть глубже...
Воспоминания... До недавнего времени она едва ли понимала ясно, что скрывалось в самом деле за простым этим словом. Воспоминания, теплые или горькие, яркие и отчетливые или, напротив, тусклые, отрывистые, хранил в себе, зная им цену, каждый, кто был ей знаком, то и дело обращаясь к ним по всякому поводу или вовсе без повода – и с самого детства ей больно было оттого, что она не в силах оставалась понять удивительное их увлечение собственным прошлым. Нет, Киана не была лишена от рождения памяти и даже напротив, память её оставалась поводом для искренней гордости девочки – но самого прошлого у нее, казалось, никогда не было. Не было той истории, что создала Киану Кианой, и не было как будто самой Кианы – в самом деле, откуда могла она возникнуть, если позади была лишь бесконечная череда серых, почти вовсе неразличимых будней, с детства и до самого этого дня, ничем не примечательных, ничем не особенных, ничем не ценных?.. Жизнь ее, пустая, лишенная какого бы то ни было очевидного смысла, была до того бесконечно единообразна, что едва ли возможно было отличить один ее день от другого. Возможно ли было предвидеть, что в один из обыкновенных этих дней жизнь эта, переломившись в одночасье, переменится до неузнаваемости?.. В тот день появилось на свет первое ее настоящее воспоминание – первый отголосок прошлого, полный боли и страха, что обещал остаться с Кианой навеки. Никогда она не бывала счастлива, не знала даже, что под словом этим следовало понимать – однако не склонна была притом сетовать на судьбу, зная, что доля ее могла оказаться много худшей. Никогда, никогда она не была неблагодарна – так отчего же?..Отчего именно она?..
Упражнения с оружием, что отнимали едва не все свободные ее часы после уроков в академии, никогда не давались Киане особенно легко, как бы ни была она хороша – особенно нелегко приходилось ей в конце весны и первые месяцы лета, когда невыносимая духота тренировочного зала военного штаба Сакуранати не могла позволить даже восстановить в спокойствии дыхание после тех десятков учебных поединков, что Киана завершила вновь с привычным ей блеском. Оставшись в опустевшем зале, на прохладном полу, застеленном жесткими матами, она, как то было ей привычно, дышала медленно и размеренно, не обнаруживая уже в себе сил подняться, направив недвижный взгляд в безупречно выбеленный потолок. В тот день она была до того утомлена занятиями, что погружалась уже понемногу, минута за минутой, в сладкий сон, не различая уже явно ничего вокруг – и все же один неожиданный, резкий звук нарушил ее покой, заставив невольно содрогнуться... Из-за раздвинувшейся с шумом двери в комнату вступила Ханадзава. Нечто в облике учителя с самого начала смутило Киану в тот раз – не было ни слов приветствия, ни улыбки на ее лице, ни той легкости, что, казалось, всегда наполняла ее шаг... Напротив, каждое движение ее было нетвердо, словно не было в нем свойственной Ханадзаве уверенности. Учитель казалась чуть рассеянной, взгляд ее блуждал потерянно, не зная, на чем остановиться, а листы белой бумаги едва не выпадали из рук, утративших отчего-то обыкновенную твердость. Не подавая виду, не выказав ничем своего смятения, Киана приветствовала любимого учителя подобающе, незамедлительно поднявшись с матов и с приветливой улыбкой поклонившись Ханадзаве в пояс. Все столь же рассеянно, более из привычки, нежели осознанно, учитель потрепала слегка непослушные, цвета кофе с молоком, чуть вьющиеся ее волосы, прежде чем опуститься вместе с ученицей на маты, устроив заготовленные листы на коленях... Предчувствуя отчего-то, что речь станет идти в этот раз о деле действительно исключительном, Киана готова была выслушать любимого учителя до конца. Будучи на протяжении трех лет лучшей ученицей Ханадзавы, единственной во всем мире, чье слово было ей не безразлично, Киана была прилежна, насколько то было в ее силах, не желая ни в чем разочаровать учителя. То была неизменная данность – данность на протяжении трех лет и до самого этого часа.
Часа, переменившего ее судьбу навсегда.
С каждой минутой, что проводила она здесь, в знакомом зале, плечом к плечу сХанадзавой, Киана как будто все более безнадежно теряла себя, не зная даже, что за странное чувство жгло ее изнутри все сильнее с каждым словом наставницы. В своем стремлении угодить Ханадзаве примерная ученица готова была выполнить какое бы то ни было поручение, однако то, о чем говорила учитель теперь, выходило далеко за пределы, что были доступны самому ее воображению. Девочка, что провела всю её жизнь в спокойствии и однообразии, в бесконечном учении и погоне за совершенством, не готова была и представить себе сути того, что предстояло ей совершить. Земля, убийство... Страх перед незнакомым миром, о котором Киане прежде приходилось слышать лишь изредка, не уступал отвращению перед тем странным деянием, что поручено ей было совершить – чувства эти словно питали друг друга, все более овладевая ею, и сама Ханадзава не могла не заметить этого. Киана не смела винить её – лишь бессильную боль видела она в глазах учителя в эту минуту. Нет, Ханадзава не могла поручить ей подобного, не могла даже пожелать – и все же распоряжение это, очевидно, исходило из сфер столь высоких, что и она, добрая наставница, не могла позволить себе ни мгновения жалости.
Не могла обнять её, как бы ни желала этого...
Киане привычно было жить, не имея собственного мнения – таковое никогда не было необходимо девушке в строгом мире её повседневности, где ход событий и без того был определен помимо ее воли и желания. Родители с самого раннего детства готовили её к почетной военной службе, не забывая притом и о достойном образовании – и лишь волей случая наставницей Кианы в боевых искусствах оказалась прославленная воительница Ханазава. Доброта и отзывчивость наставницы, ни в чем не похожей на иных ее учителей, неизменно отстраненных и холодных, скоро покорили девушку: лишь ей одной Киана способна была раскрыть самые сокровенные свои тайны. Не в пример её родителям, Ханазава стал первым для Кианы близким её другом – той, что готова была понять и принять её, поддержать добрым словом и советом в каждом начинании, оставаясь притом строгой и требовательной наставницей в учении. Но отчего же?.. Отчего в этот раз она не произнесла ни слова, покидая Киану? Отчего не надеялась успокоить её страх? Отчего не пояснила, как следовало ей теперь поступить?..
Отчего?..
Тайна... Все, о чем говорила Ханазава, должно было храниться в строжайшем секрете, и даже родители Кианы не должны были быть осведомлены о получении ею этого задания. Но отчего же? И отчего именно она? Неужели среди миллиардов демонов невозможно было обнаружить добровольца, что согласится выполнить то же поручение за небольшую награду или даже попросту по убеждению?..
В тот вечер она осталась в родном доме одна – родители вновь покинули его, поглощенные всецело собственными заботами... Родители никогда не избегали ее намеренно, однако ни любви, ни тепла их Киана никогда не знала. Казалось, ничто, помимо успехов ее в учении, вовсе не было им интересно в родной дочери. Оценки, частные уроки, ежедневные упражнения... Некогда, еще в далеком детстве, Киана убеждала себя, будто сумеет обрести их внимание и даже любовь, если сумеет заслужить их, достигая в знании наук и искусствах все больших высот. В академии Киана оставалась по сей день одной из достойнейших учениц, в мастерстве владения копьем на голову превосходила сверстников, противостоя на равных опытным воинам – и, пусть в действительности все ее усилия были тщетны, прежнее стремление к совершенству не позволило Киане отступиться. Оно дарило ее жизни смысл, пусть даже столь хрупкий – и вместе с тем робкую надежду на то, что в один прекрасный день она достигнет того, чего от нее ожидали с самого начала. Тогда ее жизнь, возможно, станет иной... Но имели ли пустые эти надежды значение теперь?
Свет луны, затянутой пеленой тонких облаков, почти не проникал в тихую её комнату. Киана сжалась в комок в углу кровати перед самым окном... Все небеса затянуты были облаками, скрывшими от её глаз сияние звезд, и лишь порою тонкие лучики одной из них, пробившись сквозь истончившийся их саван, отражались в крошечных алмазах слез, что сбегали по раскрасневшимся ее щекам...Были ли то слезы горя, слезы страха?.. Едва ли она сама могла знать ответ...
Безмолвие пустующего дома разбил холодный стук каблуков, донесшийся из прихожей... Когда Элис вошла в комнату, Киана не удивилась ее появлению – сам звук её шагов был столь хорошо знаком девушке, что опознать посетительницу не составило особенного труда. О намерениях незваной гостьи не следовало и гадать – сколько Киана ни помнила Элис, они оставались равно неявными и притом явно неблагожелательными, и иными навряд ли могли быть. Чего еще, в самом деле, следовало ожидать от секретаря самого Сатаны?.. Взгляд Элис, как и всегда прежде, был пренебрежителен, едва не презрителен, так что иной благородный демон счел бы подобный оскорблением – однако Киане не было до Элис никакого дела. Ожидая гостьи в собственной комнате, она не двинулась с места, не поднялась при встрече, как того требовали манеры... Не все ли уже равно? Киане вовсе не были любопытны ни Элис, ни тот путь, каким проникла она в дом, ни то дело, что привело ее, и ничего, помимо одного одиночества, она не могла сейчас желать, и все же... Все же нечто в глазах посетительницы будто выдало некую неясную угрозу, заставившую девушку насторожиться.
- Задание, - произнесла Элис холодно.
Одно это слово, брошенное презрительно-высокомерно, как то было свойственно Элис, тотчас пробудило Киану от безразличного полусна, в мгновение откликнувшись целым роем беспокойных мыслей. Неужели?.. Нет, она никогда не была глупа, однако подобного не решилась бы и предположить! Она не гадала о том, кем подготовлено было задание, переданное Ханадзавой – однако, если то был сам... Остановившись на полуслове, Киана одернула себя мысленно, дрогнув незаметно. В этом свете многое виделось ей теперь иначе: если прежде девушка еще надеялась утешить себя мыслью о возможности избежать ужасного этого поручения, теперь последние сомнения в невозможности подобного решения покидали ее сами собою. Воле того, кто пожелал возложить на нее эту миссию, перечить не следовало, и воля его обсуждению никогда не подлежала... Но если так, с чем явилась к ней Элис? Не для обсуждения ли условий?.. Но насколько опасна может быть секретарь? На что готова была пойти? С каким огнем надеялась она, никому не известная маленькая Киана, играть в этот раз, кому готова была бросить вызов?..
- Задание, - повторила девушка тихо, не желая выказывать страха.
- Выполни его, - продолжила секретарь сухо. - Иначе ты больше не увидишь Ханазавы.
Элис покинула комнату столь же легко и беззаботно, как и проникла в нее, не сочтя необходимым промолвить ни единого слова более, пусть даже из обыкновенной учтивости – подобного, знала Киана, от нее ожидать и не следовало. Секретарю привычно было приходить и уходить по указанию хозяина – ее хозяина, повелителя мира – и до иного ей, повидавшей многое, никогда не было дела. Но могло ли кому-либо в этом мире – и среди всех прочих одинокой, дрожащей от страха заплаканной девочке в углу большой кровати в тихой комнате пустующего дома – в действительности не быть дела до слов самого секретаря?..
Та ночь стала последней ночью прежней её жизни.
В ту ночь Киана отправилась на первое свое задание...