Грани меж двух миров почти неощутимы.

Часть 13: Приглашение в другой мир.

К тому часу, когда Оскар покинул Землю, дабы возвратиться на день в родной мир, план предстоявшей акции, глубоко проработанный и мысленно расчерченный до предельной ясности, так что ни единого изъяна в нем не сумел обнаружить и собственный его пытливый ум, был подготовлен в совершенстве, насколько это было возможно – насколько в собственное совершенство он готов был верить теперь, после всего, что случилось с Афелием и Ханами…
Невидимый повелитель земного мира не знал покоя с той минуты, когда племянница покинула его. Стоило признать, единственная эта неудача подорвала его веру в собственные силы, как никогда и ни с чем не случалось прежде, так что немалых усилий стоило Оскару принудить себя возвратиться к привычной работе. План, новый план… Единственный успех, знал он, сможет возвратить ему отчасти прежнюю твердость и должную уверенность, столь необходимую в непростые эти времена. Необходим был лишь план, план, разработанный на сей раз без поспешности и той доли самонадеянности, что он смел позволить себе ранее… О вмешательстве Феликса, впрочем, беспокоиться, так или иначе, не следовало – к делам брата-близнеца владыка Сфайры никогда не питал особенного интереса. Каждый среди выношенных Оскаром замыслов, каждая проведенная им, прежде с неподражаемой чистотой и аккуратностью, операция упоминались непременно в ежегодном отчете Элис, знал он – однако Феликс никогда не склонен был читать подобные отчеты, куда более занятый собственными, куда более значимыми, по его мнению, делами. Новый отчет, в котором неизбежно возникнет упоминание о том деле, что готовил Оскар теперь, останется пылиться на полках архива среди десятков, сотен и тысяч ему подобных… Потирая рассеянно ладони, он склонился, не заметив того, к оконному стеклу – и взгляд затерялся глубоко в сплетении снежных вихрей, окутавших мир белоснежным саваном. Снег… За дверью автомобиля, что несся по привычной заметенной дороге к родной столице, завывала гулко метель – первый снежный буран неспокойного этого года. Вновь, как и всякий раз, этот мир встречал прибытие Оскара, Второго прародителя Фукусимы, снегом – необыкновенной, словно заведенной самой природой традиции этой он давно перестал удивляться. Казалось, Сфайра не то облачалась в парадный её белый убор, готовая принять почтенного гостя, не то вспоминала тот светлый день, когда близнецы появились на свет. День, соединивший старый и новый год – и день, когда метели были беспощадны, как никогда… То был первый его снег, пусть Оскар не мог помнить его после стольких непростых лет, миновавших с тех пор. Нет, возможно, когда-то он улыбался снегу безмятежно, возвращаясь в родной дом – но и сам не помнил теперь, как давно это было, и каждый новый свой визит в этот всякий раз укутанный снегом мир Оскар принимал лишь как обыкновенную необходимость, не более того. Снег давно был безразличен ему, как безразличны были многие прежние радости обыденной жизни – очевидно, каждый демон утрачивал с годами прежние чувства к ним, становился все более трезвым, сдержанным, пусть и неосознанно… То было только к лучшему, не мог не признать он. Ханами, если память ещё не изменила ему, и вовсе радовалась снегу лишь один раз в ее жизни – и то только первому…

***

- Отставка?..
Ханадзава подозревала с самого начала, что не без значимой на то причины Оскар пожелал посетить её на сей раз лично. Немногим и не столь часто выпадала возможность удостоиться его внимания, однако те, кто не был его лишен, едва ли могли быть благодарны судьбе за подобную встречу. Никому и никогда визиты негласного повелителя земного мира не приносили счастья или спокойствия – исполнители его воли оставались вестниками крови, боли и утрат, но каждый шаг самого серого кардинала, желал он того или нет, сеял ужас, что разносился по мирам на крыльях стремительных слухов…
Она одна среди немногих не дрожала перед его лицом, как не дрожала никогда перед его именем – она, наставница со славным её воинским прошлым, никогда и ни перед чем не привычна была дрожать – пусть и знала о том, что не с добрыми вестями явился он к ней. Она не сомневалась, то было все то же дело, что касалось лучшей ее ученицы – отчего бы еще Оскару говорить с нею, если никто иной, помимо только Элис, не обращался к ней в последние годы, и секретарь Феликса притом именно по делу Кианы? – и оттого вовсе не беспокоилась о себе, но только о ней… С привычной, однако, стойкостью для офицера Ханадзава выдержала неспешную, размеренную речь Оскара, ничем не выдав ни единого из тех чувств, что разрывали её сердце – и лишь теперь, когда брат Сатаны выносил свой приговор – не столь суровый, как она готова была ожидать, но совершенно иной, едва не более ужасный – не сумела сдержать изумленного возгласа, пусть совсем не те слова желала она произнести…
Ханадзава замерла недвижно, сдерживая из последних сил страшный крик боли, что отчаянно рвался на волю, не чувствуя тех следов, что оставили на безжизнено застывшем ее лице первые слезы, скатившиеся по холодным щекам… Киана! Киана, Киана, Киана!.. За что же, почему?.. Её вины в том не было – о том говорил Оскар как будто из жалости, о том же говорила она себе с того страшного мгновения, когда узнала о случившемся. Нет, она не имела права воспротивиться воле брата Сатаны тогда – но спрашивала ли она себя о том, возможно ли это было на самом деле? Спрашивала ли до самого этого дня?.. Не могла ли она отказаться от Кианы тогда, отказаться от своего места в родном мире, которое теперь и без того теряла безвозвратно? Бежать с ней, если то было необходимо, оберегать ее до конца, завершая обучение самой замечательной, самой талантливой девочки на свете? Киана любила ее, как никого иного, никто не был ей так близок, и ни к кому более наставница не привязалась так – но она сама, собственным согласием отправила невинную девочку на смерть, почти зная о том, и отправила едва не с гордостью… Киана, милая Киана, лучшая среди всех – лучшая навеки!.. Ханадзава видела в своих мечтах, как лучшая ученица настигает год за годом и превосходит ее, как принимает ее пост, занимает ее место и поднимается выше, до неведомых ей вершин, как собственные ее ученики дарят спокойствие родному миру, сражая во прах самых страшных его врагов… Неужели мечтам этим не суждено было воплотиться в явь, и маленькой ее серебряной звездочке, которой Ханадзава так гордилась все эти годы, не суждено было взойти, затмив все иные?.. Копейщица не могла не беспокоиться и о Ханами, зная о том, как пострадала она в последней схватке, и в том вина ее была не меньшей – и все же, стоило ей лишь вспомнить о Киане, лишь на мгновение… За что же? Она была еще так молода, так хороша, на столькое еще была способна, не раскрыв и малой доли невероятных своих талантов! Отчего волей немногих, в чьих руках оставались судьбы этого мира, подобные искорки огня ясной, чистой жизни должны были затухать одна за одной во имя одного удовлетворения их жажды власти?.. Нет, не такого взыскания была она достойна – и лишь оттого едва не возмутилась в ответ, лишь услышав из уст Оскара об отставке. О, если бы он только оказал ей честь, приказав покончить с собою – немногих, слышала она, мог удостоить серый кардинал подобной участи, что была знаком высшего почтения, и подобное распоряжение передавал он неизменно лично. В самом деле, то был бы для нее лучший, нет, наилучший конец! Могла ли она жить теперь, после того, что допустила, что сотворила в те несколько дней? Ничего иного не могла Ханадзава желать так, как увидеть Киану вновь, увидеть так скоро, как это было возможно, броситься ей в ноги, обняв колени, прижав к себе, моля о прощении и зная о том, что прощения она никогда не заслужит и не будет его достойна – но только уйти вслед за ней в вечность. В ту вечность боли и пустого, бессмысленного, раскаяния, от которой, знала Ханадзава, она никогда уже не сумеет освободиться…
Застыв на прежнем её месте, не отвечая ни единым словом, будто умирая понемногу заживо, Ханадзава не дрогнула перед Оскаром до самой той минуты, когда он покинул ее. Та капля чести, что еще осталась в ней, не позволила уступить себе ни на миг.
Оскар не видел – и никто не видел – как знаменитая Ханадзава, блестящая Ханадзава, непобедимая хранительница мира, подарившее Сфайре не одно поколение верных ее стражей наставница, упав без сил на паркет, заливалась горячими слезами, сжавшись от боли в беззвучном крике…

Нередко в прошлом Му Шеню доводилось навещать прародителя Чон Дзэна в излюбленном его храме Великой белой кицунэ, что в Чизуру – изящное строение это, возвышавшееся галереями пагод над окруженными тонкими деревцами сакуры зеленеющими холмами над цветущими долинами прекрасной страны севера, служило ему едва не собственным дворцом с самого основания маленького его царства. Здесь обосновалась его власть некогда, отсюда она проистекала, охватывая страну понемногу, обретая признание и почтение верного ее народа… Задолго до основания Чизуру, когда храм не поднялся еще над ее горами, затмив земные красоты своим великолепием, они встречались здесь, на вершине, откуда открывались и в те времена удивительные виды на окрестные земли, проводя вечера за беседами и теплыми воспоминаниями о былых их похождениях… И в храме он, ближайший друг и напарник, принимал Му Шеня всякий раз с неизменной радостью, и вновь дни напролет готов был проводить с ним дни напролет в созерцании красот родной Чизуру, суждениями об искусстве, войне, политике, что бывали порою столь близки, что мысль их перетекала сама собою от одного к другому, провожая задумчивым взглядом красавиц-служительниц, что наполняли вновь и вновь горячим зеленым чаем пустеющие их чашечки… Пусть немало времени прошло с тех пор, как они виделись так в последний раз, дружба их, знал Му Шень, оставалась прежней, и едва ли что-либо в этом мире в силах было переменить ее.
Сегодня Му Шень опять переступил порог храма, и сразу встретил Чонга. Что же вынудило встретить своего друга? Обычно, он так не делает. В этот раз его настрой, и выражение лица отличалось от обычного отдыха под лучший зелёный чай. Двое сразу прошли в сад, так и не обменявшись друг с другом словом. Чонг сел на траву, смотря на небольшой ручеёк. Му Шень проследовал за ним, не понимая его молчания.
В этот раз он встретил Чонга, едва ступив на порог храма, чем был, однако, немало удивлен – встречу гостя старый друг всегда, сколько Му Шень помнил его, с основания храма предпочитал поручать исполнительным служительницам храма. Однако в этот раз, обнаружил посетитель обители Великой кицунэ, Чонг Дзэн и в самом деле был обеспокоен чем-то всерьез – прародитель, вообще по природе своей непривычный к какому бы то ни было волнению, не особенно умел и не желал скрывать его, так что, только встретив его взгляд, старый воин осознал ясно, что о привычной беседе под чашечкой зеленого чая на сей раз следовало забыть…
В безмолвии они проследовали до любимого сада, где Чонг опустился рассеянно на траву, наблюдая за течением тонкого священного ручейка, что выбивался из-под камней на вершине горы Белой Кицунэ… Му Шень следовал в тишине за давним другом, ничем не желая нарушить ход его мысли.
- Тебя посылают на Землю, - произнес наконец Чон Дзэн, чуть склонив голову.
- На каких основаниях?.. – голос Му Шеня, заметно переменившись, чуть дрогнул.
Ни добрый товарищ, ни служительницы храма, что держались чуть в стороне, не могли не видеть, как растаял в одно мгновение румянец побледневших его щек, и едва ли возможно было не обнаружить того мрака тревоги, что отразился в его глазах, затмив первый огонек радости встречи… Две тысячи лет! Две тысячи лет не бывал он на Земле, ничего уже не зная о том, что происходило в ином мире в последние годы, за исключением редких новостей, и отчего вдруг те силы что стояли выше его – будь то Прародители или сам властелин Сфайры – пожелал направить его именно туда, где не имел он ни связей, ни какой-либо опоры?.. Он не был одним из прародителей, не имел, подобно им, штата подчиненных, и, пусть история двух миров помнила его как героя, свершения его остались в столь далеком прошлом, что в памяти их они были уже не более чем легендой. Пусть Му Шень вовсе не был слаб и способен был в случае необходимости постоять за себя, он едва ли готов был ожидать на Земле радушно приема, и менее того ожидал от самого себя готовности исполнить то, что должно в непривычных ее условиях…

- Это будет недолго и совсем не трудно, тем более для тебя, - Чонг вздохнул как будто чуть спокойнее. – Необходимо всего только замести следы одного неудачного дела известного нашего приятеля…
Му Шень, улыбнувшись горько, лишь покачал головой в ответ, только сожалея в душе о том, что не в силах был разделить то умиротворение, что как будто возвращалось понемногу к старому другу. Безрадостные мысли, и вместе с ними подозрения, не внушавшие особенного воодушевления, занимали его, не давая покою…
На многие вопросы гость не видел по-прежнему ответа, зная и о том, что Чонг дать их не сумеет. Отчего не желал «известный приятель» использовать в их деле кого-либо иного? Неужели в подчинении его недоставало куда более подобающих этому делу кандидатов, испытанных соглядатаев, доносчиков и разведчиков?.. Не прародитель ни в настоящем, ни в прошлом, Му Шэнь мало зависим был от воли высшей власти, и оттого привычен был мыслить свободно, и по собственному усмотрению вместе с тем весьма свободно жить. Не было ли это известно тем, кто привычен был вершить судьбы Сфайры и Земли?
Если свободу свою он всегда ценил превыше всего, отчего именно ему желали они поручить исполнение собственных замыслов – замыслов, ему не принадлежавших?..
- Он просил передать тебе, что это дружеская его просьба и не более того, - Чонг Дзэн неспешно поднялся, обращаясь взглядом к храму. – Решение остается за тобой!
Му Шэнь сдержал безрадостный смешок, показавшийся ему неуместным. Друг, казалось, в самом деле надеялся утешить его неловким этим заявлением, словно верил искренне в обманчивую наивность старика Му Шеня – но мог ли Му Шень сомневаться в ом, что означала эта просьба, зная без сомнения и о том, от кого она происходила?..
Он не знал по-прежнему только одного, не понимая ясно, в чем именно должно было заключаться его участие в земных делах. Если то было нечто незначительное, отчего серый кардинал обратился именно к нему – и если нечто куда более значимое, отчего верил в его способность исполнить предназначенное?.. С одной стороны, сам автор поручения указал, что воля его оставалась свободной, и любопытно было бы проверить, как принимал родной брат Сатаны прямой и откровенный отказ. С другой же стороны… Му Шень улыбнулся себе не без искорки азарта, жестом велев служительнице, что ожидала уже его приказа с чайничком наготове, подойти ближе.
С другой стороны, узнать, какова могла быть благодарность серого кардинала Сфайры в случае его успеха, было бы куда более интересно…