Грани меж двух миров почти неощутимы.

15 часть: Я не хочу вспоминать боль

- Что ты только сотворил с собой, и отчего? Неужели в Сфайре не нашел себе достойного зеркала? – смерив величественную его фигуру беглым взглядом, Селана не сумела не улыбнуться не без доли горечи. – Больно видеть тебя таким, Рейнхарт! И эти волосы, будто конский хвост, не знавший годами расчески…
Ранние лучи солнца, рассыпавшие золото по глубокой, чистой еще зелени листвы, упавшие узором зеленого ковра под мягкие, неслышные их шаги, играли на его плечах, на нежно-нефритовом шелке полотна длинных, тяжелых его одеяний, отразившись отблеском в глубоких, светлых глазах – он был спокоен, видела она, так беззаботно-спокоен, как и прежде, словно каждое утро с тех самых памятных дней разлуки встречал он с нею так, плечом к плечу под зеленеющим сводом чудесного лесного шатра, вдали от волнений и суеты этого мира, предаваясь безмолвно воспоминаниям о том прошлом, что не должно было знать завершения… Он был спокоен, как всегда прежде, будто ничего необыкновенного в годы эти и не случилось с ними, и не было того расставания, что ни один из них, казалось е когда-то, не сумел бы пережить – и как возможно было не уступить, не поддаться этому очарованию, забыв обо всем на минуту, на час, на день?..
- О, перемены в облике моем суть лишь отражение истинного перерождения моей души, имя которой ныне – Му Шэнь! – Изобразив торжествующе-устрашающую усмешку, он, не удержавшись, рассмеялся, встретив ее взгляд. – Истинный демон, порождение Сфайры!..
Она улыбнулась ему не без тени упрека, покачав головой устало – сколько бы ни знала Селана его, своего Рейнхарта, не всегда легко оставалось ей понять, шутил он с нею или и самом деле говорил всерьез, и все же одно с каждой минутой, что проводила она с ним наедине, дух лунного света понимала все более ясно… Возможно Рейнхарт с присущей ему решимостью и в самом деле признал себя демоном только оттого, что обитал теперь в Сфайре, пусть ни с одним демоном и не имел он ровно ничего общего, возможно, то была лишь ирония – и все же, так или иначе, прежнего человека он в себе давно уже не видел. Просто и беззаботно, как и всегда, отвергнув то прошлое, что было ему не по душе, он не признал бы теперь, будто нечто еще связывало его с Небесным Чистилищем – и это было в его духе, забыть все, наверное, вовсе все, что оставил он на Земле, сохранив воспоминания лишь о ней одной, самые ценные среди всех иных… Сердце её сжалось с огоньком тепла, вспыхнувшим в глубине души. Стоило верить, он вспоминал о ней вечерами, оставив позади хлопоты дня, мечтая втайне от себя возвратиться к ней, пусть только на минуту – и строки, посвященные ей одной, складывались в мысли его, уносимой ветром, как и прежде, сами собою…

Оставив тебя в отражении снов,
В осколках души собирая любовь,
Пишу – но мне мало и тысячи слов
О том, как, сгорая, я жду встречи вновь…
Тебя вспоминая, молю об одном –
Любовь сохрани, не оставив лишь сном!
Пусть истинно чувство парит, словно птица –
На крыльях желаю его возвратиться,
Беде вопреки и несчастью, молве,
Улыбку тебе возвращая навек!

Она видела, в разлуке с нею он остался верен себе до конца – и, вспоминая её, посвятил ей, верно, не одну еще тысячу стихов, говорила она себе, укрывая в глубине ее глаз отзвук боли. Он без труда забывал то, с чем не находил в себе сил смириться, но в силах ли был оставить он тоску по ней, его прекрасной Селане, первой и единственной даме горячего его сердца сквозь года и века? Вольнолюбивая, безмятежная душа его, казалось ей когда-то, никогда не искала любви и всячески бежала от чувства, способного принести ему такую боль – но разве не отдавался он сладкой боли этой всей этой его душою наедине с ней? Бегство от чувств его к ней он счёл бы предательством, какого не увидел он в том, чтобы сбежать от неё однажды – но что же думал он об этом после того, во все прошедшие с того дня годы?.. Желание выжить, сохранить свободу, следуя зову справедливости, преодолели любовь его в тот день, но легко ли далось ему то решение? Не мучила ли его совесть теперь наедине с нею, пусть и не желал он этого показать? Он знал, что был виноват перед нею, и не забывал об этом, как не забывал о ней, знала она – но он знал и о том, что решение принял верное.

- Му Шэнь? И что это за имя? – изумилась лунный страж, укрыв улыбку ладонью.
- Имя в духе Сфайры, как то и подобает ее обитателю! – едва не возмутился Рейнхарт. – Культура Сфайры, позволь тебе заметить, куда древнее местной и весьма при этом любопытна! Неужели и ты никогда не желала узнать иную жизнь, ту жизнь, что за гранью твоего мира?..
Вновь он пускался в объяснения, указывая яростно-настойчиво, что ничего не было на свете этом интереснее разнообразия обычаев тех миров, в которых пришлось ему побывать, и не суждено было в жизни его познать счастья тому, кто не испытал того же – возвышенно-заносчивая эта манера его давно была ей знакома. Она знала, знала из его слов, что испытал он, оказавшись в мире Сфайры в первый раз, и то было, помнила она, вовсе не восхищение чудесной красотой местных обычаев… Но могла ли знать она о том, что привело его туда, чего не в силах был забыть он, отверженный герой? Он очутился по случайности в обветшалой, затхлой деревеньке, остановившись в то же мгновение взглядом на единственной скромной фигуре, что в строгом её костюме словно вырывалась из беспорядочного запустения окружившего их мира – замерев перед Рейнхартом, не названным еще Му Шэнем, безмолвно, он, властелин и повелитель этого мира, изучал с чем-то скромный уголок владений своих опустошенным, пустым взглядом, отразившим будто холодную бездну, что поглощала медленно, но верно чернильно-черную его душу… Сатана, создавший тот портал, сквозь который проник рыцарь света в его мир, знал о том, что дни покоя его сочтены перед лицом несметных полчищ дьяволов, которых не находил он уже в себе сил удерживать с их предводителем за гранью своих владений. Он уничтожал их и прежде, обращая безжалостно в пепел всякую угрозу его власти, однако теперь, когда становилось их, казалось, с каждым днем все больше, и вторжения их повторялись лишь с большей настойчивостью, и он, наделенный небывалой мощью, начинал впервые в своей жизни видеть ясно, что и этой мощи есть предел. Ему необходим был только союзник – надежный соратник, пусть и не соизмеримого могущества, но все же способный сдержать и сковать, приняв на себя их удар, по меньшей мере часть сил врага. Тот, кто не сбежит и не отступит, кто будет честен и верен до самого конца...
Он никогда не знал, не пожалел ли Сатана о его решении, спасая Рейнхарта от бессмысленной гибели, пусть подобная дерзость и грозила ему разрывом с Небулой – от небесной же властительницы ожидать возможно было многого, ибо не каждый шаг ее был доступен пониманию скромных земных созданий, как неясны были и помыслы многих ее последователей, посеявших в мирах Земли и Сфайры лишь страх и опасения. Так и Рейнхарт, не понимая сути того, чему он служил, и не ожидая объяснений, усомнился однажды в справедливости Небесного Чистилища – и едва не поплатился за то жизнью. Однако в тот раз, не имея выбора, он доверился, не ожидая объяснения, Феликсу и его притворной ли, искренней ли жажде правосудия и желанию возмездия для Небулы и ей подобных – и, не возражая, последовал за ним покорно в Сфайру…
Немало лет миновало с того дня, однако Му Шэнь, зная определенное ему волей Сатаны дело в том мире, не находил себе в нем места – он не стал ни Прародителем, ни заслуженным героем, чье имя известно было бы каждому, но лишь оттого, что сам не желал этого, избегая славы и любопытного взгляда. Он не знал, была то тоска о том, что оставлено было в его прошлом, или в глубине души сознавал он, что славы не заслуживал – или, возможно, и вовсе боялся утратить с тем долю желанной свободы. Он был счастлив и спокоен, встречая на просторных улицах городов Сфайры взгляды тех, кто не знал ни его имени, ни прошлой его жизни…

Под множеством имен вписал он свершения его в истории множества битв, однако и истории те не оставили следа, не узнав продолжения. В тени, укрываясь от света, он был все столь же свободен, искусен, обходителен – в этом обретал он удовлетворение, сознавая, что всегда желал этого и лишь к этому стремился, однако не было в этом того покоя, что он искал. Он отказался от служения Небесному Чистилищу, отвергнув прежнюю свою силу, сохранив лишь умение владеть мечом, древнее искусство, отточенное до совершенства, что спасало вновь и вновь его жизнь, выведя победителем из сотен схваток... Он достоин был, наверное, называться самовлюбленным, бесчестным предателем, что бежал всю его жизнь от неприятностей, не желая принять и преодолеть каждый вызов судьбы – и все же, неужели не имел он права искать своего счастья в спасении от них?.. Нередко спрашивал он себя о том, оставаясь с собою наедине – и всякий раз, как и всегда и во всем, избегал ответа, предпочитая забыть вместо того вопрос…

Но только любовь к ней забыть он никогда был не в силах…
Обратившись ей навстречу, дотронувшись легко узкой ладонью до светлой ее щеки, он коснулся нежно ее губ кончиками пальцев. Тонкие лучики солнца, пробившись сквозь ажурное полотно листвы, заиграли в сплетениях прядей длинных ее волос, на плечах, на тонком полотне изумительного платья, отразились искорками света в ясных ее глазах… Селана обратилась медленно к свету, встречая улыбкой новый прекрасный день – он, напротив, дрогнул, опустив взгляд, укрыв лицо его от ясных лучей свободной ладонью… В этом была вся она, и так был он, с первой их встречи и по сей день – однако любовь бывает разной, не правда ли?

- Ты скоро возвратишься?.. – ладонь ее легла на его кисть, прижимая лишь теснее к вспыхнувшей алым румянцем щеке.
- Я должен идти… - словно не услышав ее, произнес он потерянно, смутившись как-то по-детски наивно.
- Ханами… - осмелилась произнести она тихо, не выпуская его ладони, лишь отступив на шаг. - Она жива?
Ханами… Девочка, самая близкая среди всех, кто остался у нее на этом свете, едва ли помнила Селану – однако, если бы и знала о ней, едва ли стала бы переживать, как не переживала, верно, ни о ком из числа ее родных. Десятилетие, не менее того, миновало со дня последней их встречи, и с тех пор Селана не возвращалась к ней – она не стала частью настоящего этой девочки, оставшись в ее прошлом, и стоило ли вспоминать о том, что прошло, не оставив и следа?.. Не решившись произнести в ответ и слова, Му Шэнь ответил лишь кратким кивком – и, высвободив ладонь из ее руки, обратился медленно в сторону светлой столицы.
- Я не знаю, отчего мне было так больно, Селана, - произнес он неожиданно, не успев укрыть одинокой слезы, что сверкнула мимолетным алмазом на его щеке в лучах солнца, упав на край раннего опавшего листа. – Я не знаю, не знаю… Отчего я не находил себе места без тебя? Отчего не сумел тебя забыть, изгнать из каждой моей мысли? Отчего это так тяжело?.. Я вновь перед тобою, - голос его дрогнул, - бессильный, уничтоженный, но иной, перерожденный – и что изменится от этого? Неужели и это предательство ты сумеешь мне простить, Селана?..