Грани меж двух миров почти неощутимы.

16 часть: Не поминай былое, если не о чем жалеть.

Солнечный свет заливал просторную её комнату, переполняя ясным сиянием, чистым, словно свет великой мощи самого Небесного Чистилища, разлитой, казалось, в самом этом проникнутом непорочной святостью свежем воздухе – порыв легкого ветерка, проникнув сквозь раскрытое окно, тронул нежно скромные лепестки бесцветной лилии в вазе на столике у белоснежной её роскошной постели. Большой цветок чуть покачнулся в объятиях тонкого фарфора, словно сжимаясь от холода, так что она усомнилась на миг невольно, не она ли была тому виною – в самом деле, здесь, во власти этой строгости и этого великолепия ему как будто не было места, как не было места и ей, словно не этой жизни вовсе были они предназначены. И как только еще выносил он это, как сумел здесь уцелеть? Как сумела она?.. Отклонившись медленно на спинку кресла у простого дубового письменного столика, крашеного в белый, как чисто-бело было все в её доме, все в этом высшем мире, она развернула медленно сжатый в тонкой кисти сложенный втрое лист выбеленной бумаги. Взгляд бесцветно-серых глаз скользил чуть рассеянно вдоль аккуратных, выведенных знакомой рукой чернильных строк, и ставший привычным холод с каждым новым словом, что отдавалось эхом в ее душе, сковывал биение беспокойного сердца все более отчетливо. Пусть письмо это, составленное в согласии с законом учтивости, и было весьма пространно, значение его, ту мысль, что не давала ей покою не первый уже год, возможно было изложить лишь в нескольких словах.

В этот день суждено было решиться судьбе Небесного Чистилища – и вместе с тем её судьбе.
В этот день будет избран раз и навсегда единственный наследник власти великого Аристарха.
Последние несколько слов, последние не оставившие надежды на избавление, на спокойствие ещё нескольких дней росчерки пера, до боли отчетливые, яркие на белоснежном листе… Черное, белое... Мир этот ничем не подобен был Земле или Сфайре, где свет и тьма, добро и зло переплетались причудливо, сливаясь порою воедино – напротив, он был предельно ясен и открыт, так что весь, казалось, состоял он из черного и белого, не зная иного цвета. Белое, точно первый снег, платье её, казалось, обращалось единым целым с хрупкой, тончайшей фигуркой, воротник и манжеты его терялись, неотличимые от белого бархата чистой её кожи, и роскошные складки его, не знавшие тени в мире света, остались бы, верно, незаметны вовсе, не будь ряды их оторочены искусно жемчужинами, черными, точно отразившими антрацитовый блеск её волос. Такова была она, и таков был этот мир, её родной мир – бесконечная белизна, лишь обозначенная для ясности черными чертами, мир чистый и понятный, насколько то было возможно. И лишь одно, что занимало все её мысли, оставалось в мире этом неясно по-прежнему – и то было её будущее.

Две сестры. Две мечты о совершенном мире… Вновь и вновь первые слова того оглашенного отцом давнего его пророчества, что так желала она позабыть, звучали в памяти, словно наяву, и с каждым разом становилось ей все тяжелее останавливать себя на них, удерживая от того, чтобы обратиться к продолжению, которого вспоминать не следовало. Пророчество не было счастливым, так что каждая новая мысль о нем несла с собою боль. Ей не о чем было сожалеть, говорила она себе, и в жизни этой не было у неё ничего, что боялась она утратить, ничего, что она стала бы ценить, как не ценила она самой жизни. В Небесном Чистилище она была лишь призраком, не более того – той, о чьем существовании предпочли позабыть до наступления должного дня, но что станет с нею, приходила вслед за тем неизбежно мысль, теперь, когда день этот наступил?..
Многие надеялись, что пророчество не сбудется в этот раз, как случалось временами и прежде, и даже появление на свет двух, как то и было предсказано, наследниц не развеяло последних сомнений. Вопрос о том, которой из них суждено было править миром, разрешен был, казалось, задолго до того, как достигли две девочки положенного возраста. Первая из них, рожденная здоровой и полной сил, с детства не отходила от отца ни на шаг, желая научиться всему, что способна была она освоить, и с самой ранней юности трудилась, не жалея себя, на благо Чистилища. Она была умна, сильна, деятельна, красива. Она была любима и уважаема задолго до того, как суждено было занять ей положенное по праву место наследницы. Таков был порядок, коего никто не осмеливался отрицать – за одним наделенным частицей божественной власти высшим духом-хранителем Чистилища следовал иной, рожденный его любовью, единственный законный наследник. Никто не решился бы отнять или разделить его власть, единоличную и нерушимую, как нерушим был порядок мироздания – однако в этот раз, впервые в века известной истории, на свет появились две девочки… Оттого, верно, они и пожелали забыть о второй, дабы избавиться от излишних сомнений. С рождения она была слаба, лишь чудом пережив первые её дни и первые несколько лет – её сестра излучала силу, что исполняла жизнью все вокруг, но в ней, жившей затворницей, напротив, жизненной силы этой было так мало, что сама она невольно поглощала понемногу силу этого мира, силы тех, кто был рядом с нею. Цветы высыхали в мгновение с одним её прикосновением, дыхание её пронизывало воздух ледяной дымкой – неспособная творить, имевшая силы лишь поглощать, но не утолить свой вечный голод, бесконечную эту жажду тепла, она внушала лишь страх и опасения. Достойна ли была власти та, что не умела отдавать, но лишь забирала, желая или не желая того? Что сумеет совершить она для этого мира?..

К лучшему было, что не вся истина о ней была им открыта, ибо истинная её сила, таившаяся где-то в глубинах неизведанной души, способна была внушить обитателям Чистилища ужас только больший. Сила эта была единственной её тайной, оберегаемой тем более ревностно, чем больший страх пробуждало в ней мысль о том могуществе коим она, вопреки собственной воле, обладала – могуществом, что становилось не залогом её спокойствия, но, напротив, тяжелой ношей и вечной угрозой её жизни. Сестра её, нареченная именем Небула, что означало Облачная, наделена была даром разжигания священного огня, что преследовал, находил и карал сам собою по одному указанию её грешников, дерзнувших нарушить законы этого мира; своего огня не лишена была, как открылось то однажды, и Моргана, однако огонь то был совершенно иной. Не знавший очищающего жара небесного гнева, блекло-синий и бесконечно холодный, иссушающий в ледяную пыль все, что вставало на его пути, он поглощал стремительно всю жизненную силу, что была ему доступна, оставляя за собою выжженные морозом пустоши. Он был неумолим, неудержим, лишь вбирая в себя те силы, что противостояли ему, и без её участия, казалось, способен был обратить пеплом тонких снежинок целый мир – и все же, в ужасе перед ним, она владела его мощью, способная погасить его одним усилием воли… Возможно, она стала бы совершенным орудием разрушения в руках высшей власти, карающим мечом Чистилища – однако и подобной участи девушка себе никогда не желала. В глазах тех, кто знали о ней, она ничем не была сильна и никак не могла быть достойна права избрания – так отчего же теперь, после девятнадцати долгих лет пустой её жизни, была она приглашена? Лишь для того, чтобы напомнить о себе один раз и вслед за тем вновь остаться забытой, теперь уже навеки?..

От одной мысли о необходимости показаться на совещании одновременно с сестрой ей становилось неловко, словно в родственных узах крылась единственная причина тому, что и она была удостоена чести предстать перед отцом с Небулой наравне… Наравне! Здесь, пока она была забытым призраком прошлого, никому не известным и никого не беспокоившим, каждый осторожный шаг её казался уместным. Но уместно ли будет присутствие её там, на месте, что не было ей предназначено? Кем покажется она, пустой звук для этого мира, перед Небулой, всесильной и премудрой его наследницей?.. Она не испытывала и вовсе желания принимать участие в бессмысленном этом фарсе, словно подтверждая этим, будто отец и в самом деле волен был выбирать меж ними – но о каком выборе возможно было говорить? Лишь искренняя любовь к отцу, который, казалось, никогда не был ей родным, лишь чувство долга перед ним не позволили бы ей бежать. Что же, пусть это был лишь парад формальности, лишь театр, она намерена была сыграть свою роль до конца. Так или иначе, все то было куда интереснее, нежели предаваться по-прежнему пустой тоске наедине с вечно голодным её пламенем…
Отложив лист письма на стол, поднявшись медленно из кресла, Моргана, вторая наследница Небесного Чистилища, вздохнула глубоко, успокаивая сердце.
Ее час настал.