Гражданка на линии фронта

Глава 6. Щель в тишине. (Ольга)

Тишина снова стала густой. Но теперь она была другой. В ней поселился чужой звук. Дыхание.

Не моё. Тяжёлое, прерывистое. Я сидела, прижавшись спиной к стене, и вглядывалась в его лицо, освещённое дрожащим светом свечи. Я стёрла с его лба кровь и грязь тряпкой, и под ними проступили черты, от которых у меня похолодело внутри.

Я его знала.

Не лично. Но я видела это лицо. За год до войны, на выставке молодых фотографов в Донецке. Его работа — чёрно-белый снимок старика, чинящего сеть на фоне закатного моря. Она висела рядом с моей акварелью. Мы тогда даже случайно столкнулись у входа, он извинился, улыбнулся. У него были уставшие, но очень живые глаза.

А теперь эти глаза были закрыты. А живого в нём осталось только это хриплое, надрывное дыхание.

Солдат. Вражеский солдат. Но ещё вчера он был просто парнем с фотографией. Художником, как и я. Как такое возможно? Как мы все здесь оказались? В голове не укладывалось. Руки сами потянулись к блокноту. Я лихорадочно стала рисовать. Не его, а тогдашнего. Парня с выставки. Угол зала, свет из окна, его улыбку. Я пыталась зафиксировать доказательство. Доказательство того, что этот кошмар — всего лишь сон, ошибка. Что под кровью и грязью на полу моего подвала лежит тот, чьё искусство когда-то стояло рядом с моим.

Он пошевелился, застонал. Я снова замерла. Он попытался перевернуться, и из его горла вырвался сдавленный крик. Глаза открылись. Мутные, невидящие. Он метнулся взглядом, пытаясь понять, где он, и его взгляд упал на меня.

И тут произошло чудо. Меньше чем на секунду. В его глазах мелькнуло не животное неведение, а проблеск. Узнавания? Нет, скорее, смутного отражения того же самого шока, что был и во мне. Ты?

Он что-то попытался сказать. Только хрип. Он снова закашлялся, и боль исказила его лицо. Он закрыл глаза, его тело обмякло.

А я осталась сидеть напротив, сжимая в руках блокнот. Весь мой страх никуда не ушёл. Он смешался с чем-то другим. С острейшей, невыносимой жалостью. Не к солдату. А к тому парню. К его фотографии. К тому миру, где мы все были другими.

Я подползла ближе, смочила тряпку и снова стала протирать его лоб. Уже не как чужого. Как последнюю ниточку, связывающую меня с той, прежней жизнью. Как живое напоминание, что ад — это не место. Это состояние, в котором художник становится солдатом, а молчание — единственным способом не сойти с ума.

Он не сопротивлялся. Его дыхание стало чуть ровнее. И в тишине, разорванной только этим звуком, я поняла самую страшную вещь. Теперь я боялась не его. Я боялась за него. Потому что если он умрёт здесь, в этой яме, то умрёт не просто чужой солдат. Умрёт ещё один кусок того мира, который мы с ним, не зная друг друга, когда-то пытались запечатлеть.