Гражданка на линии фронта

Глава 8. Санбат. (Ольга)

Меня вытолкнули на свет, и он обжёг глаза. Воздух. который раньше был просто запахом – гарь, пыль, смерть – теперь бил в лицо, густой и тяжлый. Я шла, зажатая между двумя спинами в камуфляже. Впереди шёл он. Алый. Имени пока не слышала.

Вокруг была не его команда. Это была группа уцелевших после того удачного попадания. Молодой сержант, что должен был командовать, метался взглядом, глотая воздух. Самый старший после него - парень крепкого телосложения, позывной кторого, судя по всему, – «Молот» – просто сидел на обломке, тупо смотря перед собой.

А Алый уже говорил. Негромко, через хрип.

– Шевелись, Молот. Ты теперь за старшего. Сержант, возьми аптечки у раненных, всё, что есть.

Он не приказывал – констатировал. И в его голосе была та самая усталая. железная убедительность, перед которой отступает паника.

Он был не командиром, скорее тем, кто остался вменяемым. Тем, кто видел карту в планшете и понимал, куда вести этих оглушённых, потерянных людей. Включая меня.

Мы свернули в переулок и он упёрся в завал. «Молот» повернулся к военкору, ища решение в его глазах. Тот сжал зубы, быстро оценивая обход. Тупик.

И тут ноги сами понесли меня влево, к заросшей крапивой дыре в заборе. Я знала этот двор. Я остановилась у пролома и обернулась. Все взгляды были направлены в мою сторону. Алый прищурился и медленно кивнул.

– Ведёшь, - просто сказал он.

Я кивнула и полезла первой. Мы шли моими тропами. Алый шёл прямо за мной, его дыхание с каждой минутой становилось всё тяжелее. Он уже не говорил. Только кивал или качал головой, в ответ на вопросительные взгляды «Молота».

Через час мы заняли оборону в полуразрушенной школе. Военкор сполз по стене в углу, его лицо стало землистым. Он пытался нащупать что-то в аптечке, но пальцы не слушались. «Молот» присел рядом.

– Командир, давай гляну...

– Не командир я тебе, – с трудом выговорил Алый, – и не трожь. Воды дай.

Но когда «Молот» обернулся, я видела – он смотрел на товарища именно как на командира. На того, кто вытащил их из-под огня и знает дорогу.

Ночь. Дежурный у окна. Алый ворочался, его дыхание стало прерывистым. Потом он застонал и начал говорить. Это был не монолог, лишь какие-то обрывки фраз. Остальное неразборчиво. «Пионер... налево... Виноват... Кать... все письма... сгорели...»

Это была исповедь разбитого человека. Не солдата. Не журналиста. Просто человека, который нёс в себе целое кладбище. Я сжала блокнот. Теперь я хранила и его тайну тоже.

Под утро он замолчал. Просто лежал, глядя в потолок стеклянными глазами. «Молот» дотронулся до его лба и резко отдёрнул руку.

– Горит. Надо тащить. Пронесём.

Но в его голосе была пустота. Они не пронесут. Они это знали.

Я не думала. Сорвала лист и карандашом, давящим так, что бумага рвалась, вывела слово. Встала и ткнула в надпись прямо перед лицом "Молота".

Он посмотрел, потом медленно прочёл вслух.

– «САНБАТ».

Потом поднял на меня глаза. В них читалось то же самое: потеря и слабая искра.

– Ты.. путь знаешь?

Я кивнула и ещё раз ткнула пальцем в страшное слово. Потом указала на восток. Туда, где за развалинами была старая больница, куда в первые дни свозили раненных.

«Молот» сжал листок в кулаке. Он посмотрел на лежащего без движения военкора и кивнул.

– Ведёшь, сестра, – сказал он тихо, и в его голосе, впервые за эту ночь, появилась твёрдая нота. – До самого санбата ведёшь.

Я снова кивнула. Я вела. И он, журналист, которого я «тащила на себе», был теперь моим долгом. И моей картой.