Гражданка на линии фронта

Глава 10. Проводник. (Ольга)

...«Ведёшь, сестра, – сказал он тихо, и в его в голосе, впервые за эту ночь, появилась твёрдая нота. – До самого санбата ведёшь."

Я кивнула. Автомотически. Я вела, но он на носилках становился всё тяжелее. не физически – его несли «Молот» и сержант. Тяжелела его тишина. Раньше в ней была напряжённая сила, теперь – лишь рыхлая, безвольная податливость. Его дыхание стало едва слышным, прерывистым. Лицо под слоем грязи и пыли приобрело восковой, неживой оттенок.

Мы пробирались по задворкам и дворам, где я когда-то ходила. С каждым шагом моя уверенность таяла. Санбат был далеко. А до него – открытые пространства. простреливаемые дворы. Я сжимала блокнот, пытаясь вычертить в уме новый маршрут – более длинный, но безопасный. И не находила его.

«Молот» видел это. Он шёл прямо за мной. Я чувствовала его взгляд на сво ём затылке. Ну что, проводник? Куда дальше? Но он не спрашивал вслух, потому что знал что ответа не последует. Но его молчание было громче крика.

Мы укрылись в очередном полуподвале. «Молот» аккуратно опустил носилки и сразу приложил руку к шее Алого. Его лицо стало каменными.

– Еле дышит. Мы не дотянем, – он смотрел не на меня, а куда-то в пустоту. В его словах не было обвинения. Был холодный отчёт.

И тут военкор зашевелился. Его рука, лежащая на груди, дёрнулась. Пальцы скрючились в слабом, но узнаваемом жесте – будто он сжимал что-то невидимое. Рацию. Потом его рука упала, будто силы кончились. Но в этом едва уловимом движении было столько отчаянной, привычной к действию воли, что у меня внутри что-то ёкнуло.

Он уже сделал что-то. Когда? В тот момент, когда упал? Когда мы тащили егов укрытие? Он, всегда собранный, всегда с камерой и рацией, не мог просто так сдаться. Он должен был...

Я рванула к его разгрузке, которую сняли и положили рядом. «Молот» хотел было остановить меня, но замер. В кармашке, рядом с пустыми магазинами лежала маленькая, прочная рация. Я вытащила её и сунула ему в руки. Он посмотрел на аппарат, потом на бледное лицо раненного, и понимание осветлило его усталые глаза.

Он взял рацию, щёлкнул тумблером, вышел на известный только ему канал и начал говорить. Голос у него был хриплый, но чёткий. Боец передавал позывные, координаты (приблизительные, по моим описаниям двора), кодовое слово «раненный носильщик» и трижды повторил: «Срочная эвакуация. Риск потери.»

Ответ пришёл почти сразу. Короткое, шипящее: «Принято. Держите позицию. Ждите.»

Дальше было ожидание. Самое страшное. Мы сидели в темноте подвала, и каждый звук снаружи – каждый скрежет, каждый отдалённый взрыв – заставлял нас замирать. Он не приходил в себя. Его состояние между жизнью и нежизнью становилось всё тоньше, почти прозрачным.

А потом пришёл гул. Низкий, нарастающий, раздирающий небо. «Молот» выскочил на улицу, размахивая тряпкой. Я осталась внутри, прикрывая телом Алого от сыпящейся с потолка пыли. Ветер, шум, крики... И вот уже чужие уверенные руки подхватывают носилки, выносят их в ослепительный свет прожекторов и свистящий вихрь от винтов.

На меня никто не обращал внимания, пока «Молот» не крикнул, кивнув в мою сторону: «С ним была! Она!». Меня схватили под руку и почти втолкнули в зев вертолёта. Дверь захлопнулась, и мир снаружи превратился в грохочущую тьму, а внутри было ещё громче – рёв двигателей, под который никто не пытался кричать.

Я упала на холодный метал пола рядом с его носилками, пристёгнутыми к чему-то. В тусклом красном свете аварийных ламп его лицо казалось неземным. Я протянула руку и коснулась запястья военкора – искать пульс. Его кожа была горячей и сухой, но под пальцами, еле-еле, стучала тонкая, упрямая жилка. Он ещё боролся. И теперь его битва происходила там, куда я не могла за ним последовать - в глубоких слоях сознания, куда не доставали лопасти вертолёта.

Резкая посадка. Снова чужие руки, яркий свет, гул уже другого рода – приёмный покой. Нас буквально выплеснуло из вертолёта в поток быстрых, точных движений. Его – на каталку и сразу вглубь, через двери с зелёной краской. Меня – в сторону, к стене.

Ко мне подошла женщина. Медсестра, лет пятидесяти, с лицом, полным усталости.

– Ты с ним? Родственница? – её голос был сухим, без интереса.

Я покачала головой, затем кивнула, запутавшись. Мои пальцы сами потянулись к разгрузке, которая теперь лежала на соседних носилках, и достали планшет. Я открыла его, тыча пальцем в экран блокировки, на котором мелькнула его фотография с какой-то выставки - он, живой, с камерой на шее. Я показала на фото, потом на себя, на дверь, куда его увезли.

– Знакомая? – спросила медсестра, уже собираясь уходить.

Я снова покачала головой. "Знакомая" – это слишком слабо. Это не откроет двери. Мозг лихорадочно работал, подбирая варианты, которые могли бы сработать. Сестра? Нет, не поверят, проверят. Жена? Слишком официально, попросят документы.

И тогда я поймала взгляд «Молота». Он стоял в нескольких шагах, давая показания санитарам. Он видел мою панику, и, едва заметно, почти интуитивно, кивнул. Будто говорил: «Давай же. Скажи то, что они хотят услышать.»

Я повернулась к медсестре, которая уже сделала шаг прочь и схватила её за рукав. Та обернулась, раздражённо хмурясь. Я выдохнула весь воздух из лёгких, заставляя гортань напрячься, и выдавила из себя хриплый, сдавленный, первый за несколько дней звук. Не слово. Слог. «Не-ве-с-та...»

Это прозвучало ужасно, как скрип ржавой двери. Но было членораздельно. Медсестра замерла, её каменное лицо дрогнуло. Она пристально посмотрела на меня – на мои перепачканные руки, на отчаянные глаза, на рыжие волосы, выбившиеся из-под платка. Усталость в её взгляде боролась с чем-то ещё – с остатками сострадания или просто понианием, что спорить сейчас нет сил.

– Невеста? Его? – она кивнула в сторону дверей.

Я кивнула так энергично, что закружилась голова.

Женщина тяжело вздохнула.

– Ладно, иди. Но только в приёмной. Не мешай работать. И если что – сразу вон, к другим гражданским, ясно?