Грибные короли

Пролог

Дневник аспиранта Петра Левина. Запись от 17 августа 1985 года.

Сегодняшний день начался с того, что Виктор Семёнович разбил свою кружку. Ту, что с надписью «Лучшему микологу от Кольского филиала АН СССР». Он не кричал, не ругался. Он просто замер посреди кухни-столовой нашей заброшенной станции, глядя на осколки фаянса, разлетевшиеся по потёртому до серого дереву половиц. И в этой его тишине, в этой окаменелости широкой, чуть сутулой спины, был какой-то такой конечный, исчерпывающий ужас, что у меня по спине пробежали мурашки.

Я хотел пошутить, сказать что-то вроде: «К счастью, это не эталонный образец, товарищ старший научный сотрудник». Но слова застряли в горле. Потому что я понял: для Виктора Семёновича это не просто кружка. Это последний оплот, последний бастион, отделявший его от этого места. От Подклетья. От леса. От того, что творится здесь с нами и вокруг нас.

Он медленно, с нехарактерной для своего могучего телосложения осторожностью, присел на корточки и начал собирать осколки. Крупные, зазубренные, они клацали в его ладони, словно кости.

– Ничего, – хрипло проговорил он, не глядя на меня. – Склеим. Всё можно склеить.

Но мы оба знали, что это неправда. Некоторые вещи не склеиваются. Как не склеивается рассудок, давший трещину. Как не склеивается реальность, расползающаяся по швам.

Наша экспедиция прибыла на бывшую гидробиологическую станцию «Подклетье-1» два месяца назад, в середине июня. Официальная цель – мониторинг и описание уникальной экосистемы верховых болот и прилегающего старовозрастного хвойно-лиственного массива, демонстрирующего аномально высокие темпы биопродуктивности. Проще говоря, всё здесь росло слишком быстро и слишком буйно. Сосны вымахивали на тридцать метров за какие-то полвека, мох затягивал тропинки за неделю, а грибы... Грибы были повсюду.

Я, Пётр Левин, аспирант кафедры ботаники, был на седьмом небе. Мне, выросшему в асфальтовом плену Ленинграда, эта командировка казалась подарком судьбы. Целых три месяца вдали от парткомов, от обязательных лекций по научному коммунизму, от вечного цейтнота и каменных объятий города. Чистое поле для исследования. Моя диссертация по влиянию микоризных сетей на продуктивность лесных экосистем должна была получить здесь бесценный материал.

Руководитель – Виктор Семёнович Гордеев, человек-медведь, миколог с именем, но без большого чина, ибо слишком прямолинейный и неуживчивый. С ним была Галина Аркадьевна, специалист по почвенной микробиологии, сухая, язвительная женщина лет пятидесяти, вечно кутавшаяся в пуховый платок, несмотря на летнюю жару. И был Сергей, лаборант, мой ровесник, здоровяк и весельчак, чья главная задача заключалась в тяжёлой физической работе и починке всего, что ломалось на этой богом забытой станции.

Станция представляла собой бревенчатый сруб, построенный ещё при Сталине, с высокой тесовой крышей, покосившейся верандой и пристроенным позже помещением под лабораторию. Окна – с перекошенными рамами, полы – с щелями, в которые проваливался каблук. Электричество давал старенький дизель-генератор, тарахтевший по вечерам пару часов. Вода – из колодца с журавлём. Благоустроенность – на уровне XIX века. Но для нас это было царством.

Первые недели пролетели в эйфории. Мы брали пробы почвы, срезали образцы мхов, описывали видовой состав. Галина Аркадьевна, ковыряясь в своих чашках Петри, ворчала на «дикую контаминацию», никак не могла вывести чистую культуру – в образцах постоянно появлялась какая-то странная, неопознанная микориза. Виктор Семёнович с утра до вечера пропадал в лесу, возвращаясь с корзинками, набитыми грибами невиданных форм и расцветок. Он был счастлив, как ребёнок. Мы все были счастливы.

Деревня Подклетье находилась в полукилометре от станции, через поле и пересыхающий летом ручей. Три десятка покосившихся изб, крытых мхом и ржавым шифером. Жители – в основном старики да женщины с пустыми глазами. Молодёжь, как водится, сбежала в город. Сначала они относились к нам с подозрением, затем – с равнодушием. Отвечали односложно, на попытки разговорить – отворачивались. Я списал это на природную угрюмость северян и на оторванность от большого мира.

Но постепенно детали начали складываться в тревожную мозаику.

Первым заметил Сергей.

– Петь, а они что, все как по команде? – спросил он как-то утром, глядя в окно.

Я подошёл. Из деревни, по единственной улице, шли жители. Все до одного. Старики, бабы, даже мало-мальские дети. У каждого в руках была корзина или ведро. Они шли молча, не разговаривая друг с другом, ровным, неспешным шагом, как на невидимый парад. И скрывались в чаще леса.

– По грибы, наверное, – пожал я плечами.

– В шесть утра? Каждый божий день? И все вместе? – Сергей фыркнул. – Странные они.

Странности накапливались. Лес вокруг Подклетья был неестественно тихим. В первые дни я радовался птичьим трелям, но вскоре понял – мы слышим одних и тех же несколько птиц, и те замолкали к полудню. Ни дятла, ни сойки, ни поползня. Белки исчезли через неделю после нашего приезда. Насекомых тоже было мало. Комарьё, обязательный атрибут любого болота, здесь был вялым и неагрессивным.

Зато грибы... Они были повсюду. Не просто много, а в невероятных, почти фантастических количествах. Белые, подосиновики, сыроежки – всё это было. Но Виктора Семёновича манили другие. Трутовики, причудливыми полками громоздящиеся на стволах. Грибы-зонтики, похожие на инопланетные конструкции. Пахнуки, источавшие сладковатый, тягучий запах гниения, который, как мне казалось, я начал чувствовать даже во сне.