Грибоедов. Кавказская линия жизни. Книга 2

Глава вторая. В персидском лагере

…Принимали меня как принца крови и лишь немного времени недостало,
чтобы заставить подписаться под нашими условиями противника…

Из письма А.С. Грибоедова к Ахвердовой П. Н.

Перед отъездом в лагерь Аббаса-Мирзы Грибоедов получил от Паскевича инструкцию: «Между двумя державами устанавливаются мир и вечная дружба. Обязательства Гюлистанского договора подтверждаются. Граница между Россией и Ираном идет по Араксу до Едибулукского брода, затем к югу до реки Рукку и левым ее берегом до впадения в море. Следовательно, за Россией остается Талыш и к ней отходят Эриванская и Нахичеванская провинции Ирана. Иран уплачивает контрибуцию в размере 10 млн. руб. серебром в возмещение военных издержек и убытков русских подданных, причиненных разрывом мирных сношений. Подтверждается исключительное право России иметь военный флот на Каспийском море. Русской торговле в Иране оказывается покровительство, в частности устанавливается русская консульская служба в Иране и точно фиксируется пятипроцентная пошлина с товаров, вывозимых из России в Иран. Пленные обеих стран возвращаются на родину, дезертиры и перебежчики выдаются».

Получив от командующего инструкцию, Грибоедов 20-го июля, под вечер, прибыл в деревню Каразиадин. Деревня располагалась в двадцати восьми верстах от поля знаменитой Джеванбулакской победы. Здесь Грибоедов должен был остановиться и ожидать приглашения Аббаса-Мирзы, находившегося в то время в горах, и лишь на другой день намеревавшегося спуститься или к Каразиадину, или в Чорсскую долину.

Грибоедову предоставили палатку, к которой был поставлен почетный караул; явился персидский сановник Мирза-Измаил с приветствиями от Шах-заде; таким образом, все условия вежливости были соблюдены.

21 –го июля, поутру, подошва гор, к югу от Каразиадина, запестрела вооруженными толпами конных и пеших сарбазов. Прибыл Аббас-Мирза. На огромном пространстве разбит был там обширный лагерь. В час пополудни к Грибоедову прибыл от Аббас-Мирзы наиб Эшик-Агаси и объявил ему о том, что он приглашён к наследному принцу. В сопровождении толпы народа, Мирзы-Измаила, статс-секретаря Мирзы-Сале и толпы народа Грибоедов отправился на переговоры.

К аудиенции Грибоедов был допущен тотчас без предварительных церемоний. В палатку вместе с Грибоедовым вошли несколько человек из приближенных наследного принца. Аббас-Мирза был один в обширной палатке. Он был одет очень просто, и только золотой кушак с бриллиантовой застежкой охватывал его стройную фигуру, да на боку висела сабля в бархатных ножнах с золотой оправой и с рукоятью, унизанной алмазами. Несмотря на смуглый цвет лица и длинные черные усы, в чертах наследного принца проглядывали изнеженность и женственность.

Он начал беседу с того, что много и горько жаловался на Ермолова, Мазаровича и Северсамидзе как на главных, по его мнению, зачинщиков войны.

Из донесения надворного советника Грибоедова командиру Отдельного Кавказского корпуса Паскевичу:
«<…> После первых приветствий и вопросов о вашем здоровье, обо мне собственно, он начал мне вспоминать о прежнем моем пребывании в Тавризе и проч. Потом долго и горько жаловался на генерала Ермолова, Мазаровича, Севаримидзева, как на главных, по его мнению, зачинщиков нынешней войны. Я ему отвечал, что неудовольствия были обоюдны, по случаю спора о границах, но с нашей стороны никогда бы не вызвали военных действий, если бы сам Шахзади не вторгнулся в наши области.
– "Моих и шаха послов не допускали до государя, писем не доставляли в Петербург, – сколько я их показывал князю Меншнкову, мне обратно присланных, даже не распечатанных, сколько теперь у меня их сохраняется, в том же виде, для оправдания моего перед государем вашим".
Я ему напомнил о двукратном приезде в Россию Абуль-Гассан-Хана, о Мекмед-Гассан-Хане-Афшаре, о Мирза-Сале, бывших в Петербурге, чрез которых всегда можно было представить императорскому двору жалобы, если бы они основаны были на справедливости. Наконец, князь Меншиков для того был прислан в Персию от самого государя, чтобы устранить поспешно и навсегда возникшие тогда несогласия. Впрочем, когда кто лежит болен целый год, не отыскивают уже первых причин его болезни, а стараются уврачевать ее, – так и с настоящею войною.
Разговор в этом смысле продолжался более часу. Я вынужден был сказать, что не имею поручения разбирать то, что предшествовало войне, что это не мое дело...
– "Так все вы говорите: не мое дело, – но разве нет суда на этом свете!" ».
« В прошлом году,– продолжал Грибоедов,– персидские войска внезапно и довольно далеко проникли в наши владения; нынче мы прошли Эриванскую и Нахичеванскую области, стали на Араксе и овладели Аббас-Абадом.
– Овладели!.. Взяли! – с живостью заговорил Аббас-Мирза.– Вам сдал ее зять мой... Трус... женщина... хуже женщины!..
– Сделайте против какой-нибудь крепости то, что мы сделали, и она сдастся вашему высочеству,– спокойно сказал Грибоедов.
– Нет! Вы умрете на стенах, ни один живой не останется. Мои не умели этого сделать, иначе вам никогда бы не овладеть Аббас-Абадом.
– Как бы то ни было,– возразил Грибоедов,– но при настоящем положении вы уже третий раз начинаете говорить о мире. Теперь я прислан сообщить вам последние условия, помимо которых не приступят ни к каким переговорам: такова воля нашего государя.
Чтобы на этот счет не было более недоразумений, я сюда прислан. При том должен объявить вашему высочеству, что посланные ваши, если явятся с предложениями другого рада, несогласными с нашими, или для прений о том, кто первый был причиною войны, – они не только не получат удовлетворительного ответа, но главноначальствующий не признает себя даже в праве их выслушивать. Условия же, если ваше высочество расположены их выслушать, я сейчас буду иметь честь изложить вам, – в этом именно состоит мое поручение.<…>»