Гридя - вдовий сын

Глава 6. Избушка на курьих ножках

Поднялись с петухами. Позавтракали остатками вчерашнего ужина – холодной курей-индюшкой и пшеничным хлебом. Расторопная хозяйка – она-то проснулась еще за час до петухов – поджарила на сковородке хлебные ломти и щедро намазала их сливочным маслом. Растопила самовар. Разлила по кружкам горячий сладкий чай.

Гридя оседлал коней. Ему помогал мальчишка-конюший. Поклажу приладили к седлам. Гридя проверил, чтобы тяжесть по бокам распределялась равномерно, так лошади не скоро устанут.

Разомлевшие от плотного завтрака отроки не торопясь взобрались на коней и тронулись в путь.

Густой многоголосый лес, обступивший всадников, едва они переправились через реку, медленно просыпался. Солнце протягивало первые лучи сквозь изумрудную листву. Пташки шустро порхали с ветки на ветку. По дороге взад-вперед важно расхаживали вороны. Где-то вдалеке ухал топор.

Ехали по двое. Впереди Всеслав с Мухомором, за ними Горыня с Дубыней. Братья вертели головами и глазели по сторонам. Им не доводилось заезжать так далеко, и они торопились рассмотреть все, что было вокруг.

– Лес-то тут гуще, чем у Холомогор, – басил Дубыня.

Землю под ельником, мимо которого пролегал их путь, усыпали сухие иголки и сосновые ветки, из зеленых сделавшиеся коричневыми. Ни одна травинка не могла пробиться сквозь плотный хвойный ковер. В некоторых местах под могучими вековыми соснами было так темно, что казалось на улице вечер, а не ясное летнее утро.

За Горыней с Дубыней трусили кони Перемысла и Искрена. Песельник был погружен в глубокую думу, быть может, сочинял гимн, или запоминал подробности, чтобы потом, когда поход благополучно кончится, сложить о нем былину.

Искрен думал о своем. Он часто касался венчика, который дала ему Уланка. На лице его играла легкая, едва уловимая улыбка.

Замыкали шествие Окул и Гридя. Боярский сын по обыкновению раздавал указания: как лучше прислуживать во время странствия, и как вести себя с князем, когда они приедут в Медыню. А еще Окул успел пожаловаться на вчерашнего корчмаря. Дескать, тот был нерасторопен, а вечерняя куря оказалась сухой в середке и жирной по краям. Ночью Михайлову было душно, из открытого окна дуло, спал он плохо, а под утро видел дурной сон.

– К чему тухлые помидоры снятся, ты не знаешь? – спросил он Гридю.

Гридя слушал вполуха, и все больше любовался на окружающую природу и сновавшую повсюду лесную живность. В низком орешнике пел целый хор славок, зеленушек и корольков. В воздухе столбом вились мошки и комары, на которых охотились особо смелые или чересчур голодные птички. Они пикировали на землю прямо перед всадниками, а потом стремительно взмывали вверх, унося в клюве вожделенную букашку. Через каменистую наезженную дорогу медленно тащились блестящие черные жуки.

В полдень пообедали. Прямо на лесной опушке расстелили покрывало, прихваченное Гридей специально для этих целей.

После трапезы снова тронулись в путь.

Лес тянулся бесконечно. Пару раз Мухомор – он был самым ловким и, что немаловажно, самым легким из всего отряда – слазил на высоченный дуб посмотреть, скоро ли кончится чаща. Но и на самом верху ничего нельзя было разглядеть. Зеленая пуща простиралась до самого горизонта и еще дальше.

Ближе к вечеру случилось необъяснимое происшествие: Горыне почудилось, что за ними будто бы кто-то следует. Отрок по естественной надобности отстал от других, и ему, спешившемуся и спустившему штаны, показался леший в образе косматого медвежьего чудища, который брел по лесу, раздвигая заросли, словно кого высматривал. Весть быстро облетела по всем углам небольшого отряда; и все сочли своим долгом не поверить Горыне, несмотря на то, что тот клялся и божился, что не врет, и указывал на своего коня, который хрипел и прижимал уши, а ведь всем известно, что лошади чуют лесовиков и предупреждают об этом хозяев.

К этому присоединились воспоминания Мухомора, который слышал еще в корчме во время свадьбы, как двое мужиков, а может мужик и баба говорили, что неделю назад в Гнилом лесу сгинули двое пацанят, ушедших по ягоды. Они то ли сами заплутали, то ли леший завел их к себе в домовину-чащобу, и ребятня не смогла выбраться, да только ни детей, ни корзинок с ягодами как не искали, не нашли.

Мало-помалу, спокойствие царившее в отряде разрушилось, витязи теснее жали друг к другу лошадей, страх заставлял озираться по сторонам. Перемысл, который был не совсем храброго десятка, особенно в отношении всего, что касалось нечистой силы, затянул из желания себя взбодрить, цыганскую протяжную песню.

– А ну, Гридя, достань-ка там у себя баклажку! – сказал Окул Гриде, который один, казалось, не поддался беспокойству, – мы глотнем из нее все по очереди, Горыня, мокрые штаны, зеленый юнец, не хлебавший ни в теории, ни в науке, напугал нас так, что о сию пору конечности трясутся. Словно мы не воины, а черт знает кто.

Окул первым сделал огромный глоток из фляжки и передал ее Всеславу.

– Померещелось тебе, Горыня, голову даю на отсечение! – продолжал Михайлов сын. – Да хоть и в самом деле лешак? Что такого? Плюнуть ему в рожу! Хоть бы враз замыслилось ему стать вот здесь, передо мною, разрази меня гром, если не отстегал бы его нагайкой.

– А раз так, чего ж ты бледный весь? – спросил Горыня, насупившись и мотая головою.

– Я?.. Тебе обратно мерещится?! А, ну, не серди меня и не лезь в эти дела. То же мне новая волна, я – слово, он мне десять в ответ.