Грин

Пролог

В комнате пахло пылью и старыми книгами, хотя книг здесь почти не осталось, только те, что он так и не удосужился отнести в букинистический на углу. За окнами, занавешенными плотными шторами стоял обычный ноябрьский вечер. Свет уличного фонаря, пробиваясь сквозь ткань, ложился на пол длинными оранжевыми полосами, и в этих полосах медленно, почти торжественно кружились пылинки.

Виктор Грин сидел за столом.

Стул под ним был жёстким. Он притащил его из кухни сюда час назад, потому что прежний, с мягкой обивкой, вдруг показался ему неправильным. Неподходящим для того, что предстояло сделать. Глупость, конечно. Какая разница, на чём сидеть? Но мысль зацепилась и не отпускала, и он подчинился ей с тем странным, почти механическим смирением, с каким человек, долго боровшийся с бессонницей, наконец принимает тот факт, что спать он сегодня не будет.

На столе перед ним лежали три предмета.

Револьвер. Старый, но ухоженный, с потемневшей от времени рукоятью и барабаном, в котором поблёскивали латунные донышки патронов. Он взял его не в оружейном магазине: у частника, полгода назад, когда ещё убеждал себя, что оружие нужно для самообороны. Врал, конечно. С самого начала врал. Этот револьвер был куплен именно для этого вечера, просто тогда он ещё не позволял себе думать об этом вслух.

Стакан с водой. Обычный гранёный стакан, вода из-под крана, на поверхности крошечные пузырьки воздуха. Он не пил. Вода стояла здесь просто потому, что он всегда ставил воду на стол, когда работал по ночам. Привычка, въевшаяся за годы службы.

И фотография.

Она лежала лицом вниз, и Грин не переворачивал её. Он знал, кто на ней. Знал, но не хотел видеть. Не сейчас. Может быть, в самый последний момент, когда палец уже ляжет на спусковой крючок. А может, и нет. Может, он так и уйдёт, не взглянув. Какая разница? Лицо на фотографии он помнил лучше, чем собственное отражение в зеркале.

За стеной, у соседей, глухо бубнил телевизор. Кто-то спорил, кто-то смеялся записанным смехом. Обычный вечер, обычные люди, обычная жизнь. Грин слушал этот шум и чувствовал, как далеко он от всего этого. Не физически — метафизически. Как будто он уже не здесь, а где-то в промежутке, в щели между мирами, и только тело ещё сидит на жёстком кухонном стуле, сложив руки на столе.

Он поднял глаза и посмотрел в окно, вернее на штору, за которой угадывался вечерний город. Там, снаружи, шли люди, ехали машины, светофоры переключались с красного на зелёный и обратно. Всё шло своим чередом. И никто из этих людей не знал, что здесь, на четвёртом этаже панельного дома, человек по имени Виктор Грин готовится совершить нечто такое, что изменит всё.

Или уже совершил?

Он нахмурился. Эта мысль пришла откуда-то сбоку, как поезд по запасному пути. Уже совершил. Он уже сидел здесь. Уже смотрел на эти три предмета. Уже слышал этот смех за стеной.

— Я уже проходил это.

Сказал он вслух.

Голос прозвучал глухо, как будто комната съела звук. Грин не удивился. Он вообще перестал удивляться примерно на третий день после того, как всё началось. Или на четвёртый? Он не помнил точно. Время в последние недели вело себя странно: растягивалось, сжималось, а иногда, казалось, вовсе исчезало. Часы на стене шли, но их ход ничего не значил. Просто механическое движение стрелок по кругу.

Он опустил взгляд на свои руки. Руки следователя. Сильные, с выступающими венами и побелевшими костяшками. Он не заметил, как сжал кулаки. Медленно, сознательным усилием, он разжал пальцы и положил ладони плашмя на столешницу. Дерево было прохладным. Приятным. Настоящим. В мире, где настоящего оставалось всё меньше, такие мелочи вдруг приобретали особую ценность.

Грин закрыл глаза.

И почти сразу услышал шаги.

Тихие, осторожные, в коридоре. Кто-то шёл босиком по половицам. Шаг. Пауза. Ещё шаг. Пауза. Как будто идущий останавливался и прислушивался.

Он не стал открывать глаза. Знал: там никого нет. Проверял сто раз. Это просто звук, один из тех, что пришли в его жизнь вместе с этим делом. Шаги в пустом коридоре, шёпот за спиной, тени, которые двигались не в ту сторону. Сначала он проверял. Вставал, шёл, включал свет, обшаривал каждый угол. Потом перестал. Понял: проверять нечего. Это не здесь. Это в нём.

— Ты опоздал.

Сказал Грин, не открывая глаз.

— Я уже на финишной прямой.

Шаги стихли. Может быть, им не понравилось, что их заметили. А может быть, они просто дошли до конца коридора, до стены, и растворились в ней как всегда.

Он открыл глаза. В комнате ничего не изменилось. Те же три предмета. Тот же оранжевый свет. Тот же смех за стеной. И тишина в коридоре. Абсолютная, плотная тишина, от которой звенело в ушах.

Грин потянулся к стакану, но не взял его. Конденсат. Странно. Вода стояла здесь уже час, но на стекле выступили капельки влаги, будто её только что налили. Он отдёрнул руку.

— Ладно!

Сказал он.

— Давай по порядку.

Заговорил он негромко, размеренно, как будто диктовал протокол допроса невидимому свидетелю. Или, может быть, самому себе. Тому себе, который будет сидеть на этом стуле в следующий раз. Или в предыдущий. Чёрт его разберёт.

— Дело номер сто семнадцать. Учитель физики, сорок два года, выстрел в голову. Официальная версия самоубийство.

Он усмехнулся уголком рта.

— Официальная версия всегда самоубийство. Это удобно. Чистенько. Никого не надо искать, никого не надо сажать. Покойник сам виноват, спросу с него никакого. Бумаги подшиты, архив, полка, пыль.