Гринч, похититель года

Гринч, выходи. Разговор есть

Как я пошла искать крайнего и нашла зелёного.

Я настроилась на связь с Гринчем так, как люди нашего времени настраиваются на всё важное. Конечно, с чашкой чая. Он остыл ещё до того, как я успела решить, мне сейчас шоколадку или справедливость.

Сначала я попыталась представить, где его ловить.

В подъезде у лифта? Нет. Там разговор максимум на две кнопки: “вверх” и “пожалуйста, только не застрянь”.

В магазине у мандаринов? Я даже увидела его в “Перекрёстке”. Он нюхал всё подряд, морщился и явно подозревал мандарины в сговоре. Но нет. Там меня будут отвлекать люди, цены и собственные мысли: может, взять ещё одну упаковку, вдруг это и есть радость. Не то. Мне нужен разговор без фонового шума.

Я села, закрыла глаза и сказала мысленно: “Гринч, выходи. Разговор есть”. Звучало так, будто я пишу в службу поддержки 2025-го. Соедините с администратором, пожалуйста. И желательно без автоответчика, который уверяет, что мой запрос очень важен.

Он явился без спецэффектов. Ни дыма, ни драматичной музыки.

Просто мир сделал монтаж, и я оказалась на льду.

Лежу. Смотрю в небо. Думаю: отлично, женщина. Вот так ты, значит, настроилась на связь.

Он улёгся рядом со вздохом. В розовой шапке. И в розовом пуховике. От него тянуло холодом и хвоей, как от ёлки, которую занесли с улицы и забыли в коридоре. И ещё чем-то сладким, липким, будто он только что украл карамель. Лицо у него было живое. Морщинки у глаз, упрямый подбородок, взгляд: “давай быстро, у меня терпение не безлимитное”.

Я начала. Естественно. Я же взрослый человек.

— Слушай, — сказала я. — Давай прямо. Я пришла выяснить: кто вообще дал тебе ключи от этого года. Гринч прищурился, разглядывая внимательно свои пальцы, будто там было что-то очень интересное.— И второе, — продолжила я, потому что если уж выходить с претензией, то сразу пакетом. — Почему радость в 2025 выдавали крайне редко. Иногда по чуть-чуть, иногда даже вкусно, но ощущение, что за нормальное счастье надо предъявить паспорт, справку и заявление в двух экземплярах.

Он посмотрел на меня и явно собирался сказать: «вы не первая». И, честно, это почему-то успокаивало. Мы не одни с этим странным сезоном.

— Ну? — сказала я. — Я слушаю.

— Ключи мне не давали, — ответил он. — Я просто пришёл, когда вы начали делать вид, что всё нормально.

— Ой, как удобно, — завелась я. — То есть ты тут такой честный санитар леса, а мы тут такие драматичные люди?

Своим ответом я как-будто вызвала у него интерес, он повернул голову и посмотрел на меня внимательно, как на человека, которого хочется понять: кто ты и что ты на самом деле пришла просить.

— Ты хочешь спросить, почему больно? Тогда скажи как есть.

Слово “больно” эхом отозвалось в теле, как будто оно знало дорогу. Я, конечно, вспыхнула. Потому что где-то он был прав. И потому что в такие моменты мне отчаянно хотелось быть маленькой девочкой. Чтобы кто-то сказал: “Иди сюда, моя хорошая. Я разберусь”. Но никто не пришел и никто не помог.

— Ладно, — сказала я немного спокойнее. — Почему год был так устроен, будто у нас отнимали радость по чайной ложке? А оставляли только проблемы.

Деньги. Здоровье. Работа. Люди.

Кто-то исчезает. Кто-то подводит.

Ты всё время что-то разруливаешь и уже не помнишь, когда в последний раз просто было легко.

И в какой-то момент, на какой-то встрече в декабре, тебе наливают шампанского. Пузырьки работают. А ты ловишь себя на мысли: а я нет.

Я подняла глаза и заметила небо. Оно вдруг посерело. Как в Москве: ещё минуту назад было терпимо, а потом кто-то выключил свет. И потянуло холодом. Лёд под нами тихо хрустнул, видимо от тяжести того, что накопилось внутри. И вместе с ним хрустнуло мое настроение.

Гринч молчал. Смотрел куда-то мимо, в эту серую пустоту. Потом кивнул. Так кивают, когда узнают: я это проходил. Я тебя понимаю.

— Потому что вы перестали различать, — сказал он. — Где ваше, а где чужое. Где жизнь, а где шум. И вы устали так, что уже не чувствуете вкус. Даже у мандаринов.

Я замолчала. И на секунду поверила ему. Потому что да, вкус правда пропал. Вкус к жизни, к людям, к себе. Как будто всё идёт, но мимо меня. У других. А мне только испытания.

И вот тут бы мне признаться, что мне страшно. И что я устала. Но злость взяла своё. Злость на мир и на обстоятельства. На то, что всё происходит не так, как я хочу. И злость на него тоже. Потому что он со своим кэпом очевидностью говорит всё правильно, но легче от этого не становится. Мне захотелось ударить его в бок.

— Так, — сказала я. — Стоп. Ты мне сейчас вот это своё…дзен-обслуживание не включай. Я вообще-то пришла ругаться.

Гринч не обиделся. Даже не дёрнулся. Он просто кивнул, как тот, кто давно знает: сначала все ругаются, потом слушают.

— Ругайся, — спокойно сказал он. — Только по адресу.

И я уже открыла рот, чтобы выдать ему всё. Сразу. С процентами, графиками и скриншотами душевного состояния за год. Но на слове “по адресу” во мне что-то щёлкнуло. Маленькое, противное, очень живое зерно: а вдруг адрес не он один. И я увидела себя, всю свою взрослую жизнь.

Как я бегу. Быстро, правильно, с делами в обеих руках.

Работа. Заботы. Дети.

“Надо”.

“Срочно”.

“Ещё чуть-чуть и выдохну”.

И я не то чтобы не замечаю вокруг. Я просто всё время смотрю вперёд. На результат. На следующий шаг. На следующую задачу. А жизнь идёт рядом, и я слышу её только когда она начинает стучать погромче.

Меня от этого внутренне передёрнуло. Я, честно, сопротивлялась. Потому что я пришла предъявлять, а не слушать инструкции к себе.

Но зерно уже упало. И стало понятно: дальше разговор будет неприятно интересным. “По адресу”, повторила я про себя, как будто бы хотела прочувствовать эту фразу на вкус. Понять ее. И вдруг я поняла, что адресов тут может быть больше одного.