Гриша.Ворон без биографии.

Гриша.Ворон без биографии.

Нокс не планировал заводить ворона.

Он вообще ничего не планировал — в том смысле что существо прожившее столько сколько прожил он, давно перестаёт планировать и начинает просто наблюдать. Планы это иллюзия контроля. Контроль это иллюзия порядка. Порядок это...

Впрочем, это было неважно.

Важно было то, что в одну совершенно обычную ночь — дождливую, тихую, пахнущую мокрым асфальтом и чьей-то сигаретой с третьего этажа — Нокс открыл окно.

Просто чтобы впустить воздух.

И с подоконника на него посмотрело нечто.

Нечто было размером с кулак.

Мокрое, взъерошенное, чёрное — но не красиво чёрное как должен быть ворон, а жалко чёрное как старый зонт после шторма. Один птенец. Без гнезда. Без родителей. Зато с выражением лица.

Именно выражение лица и было проблемой.

Птенец смотрел на Нокса так, как смотрят на человека который опоздал. Не сильно опоздал — но достаточно чтобы это было зафиксировано и внесено в личное дело.

— Нет, — сказал Нокс.

Птенец моргнул.

— Я живу один. Принципиально.

Птенец посмотрел на дождь за окном. Потом на Нокса. Потом снова на дождь.

Это было манипуляцией. Нокс это понимал. Он прожил достаточно чтобы распознавать манипуляции в любом их проявлении — от политических речей до взгляда мокрого птенца на подоконнике.

Он закрыл окно.

Птенец остался снаружи.

Нокс вернулся к книге.

Прочитал страницу.

Перечитал.

Закрыл книгу.

Открыл окно.

Птенец вошёл с достоинством — насколько это возможно когда ты размером с кулак и у тебя заплетаются лапы. Прошёл по подоконнику. Осмотрел комнату с видом арендатора оценивающего жильё. Нашёл самое тёмное место на книжной полке между Шопенгауэром и Ницше.

Сел.

Нахохлился.

И посмотрел на Нокса с выражением которое совершенно ясно говорило: "Можешь продолжать. Я не буду мешать. Я просто буду здесь."

— Временно, — сказал Нокс.

Птенец не ответил.

Что само по себе уже было характером.

Первые две недели были испытанием.

Не для птенца — тот устроился превосходно, освоил полку, выучил расписание Нокса и немедленно начал его игнорировать. Испытанием было для Нокса — существа которое за всю свою долгую историю ни разу не нёс ответственности за кого-то размером с кулак.

Выяснилось что птенцов надо кормить.

Это звучит очевидно. Нокс тоже так думал. До того момента пока не обнаружил что птенец смотрит на его чашку кофе с нескрываемым презрением и явно ждёт чего-то другого.

— Что ты ешь? — спросил Нокс.

Птенец молчал.

Нокс открыл книгу по орнитологии — первый раз за триста лет когда книга понадобилась ему по практическим а не философским соображениям. Это само по себе было унизительно.

Насекомые. Мелкие грызуны. Падаль.

Нокс посмотрел на птенца.

Птенец посмотрел на Нокса.

— Падаль исключена, — сказал Нокс. — Мы живём в квартире.

В итоге они пришли к компромиссу в виде мяса из ближайшего магазина, до которого Нокс дошёл в три часа ночи, чем произвёл на сонного продавца неизгладимое впечатление.

На третьей неделе встал вопрос об имени.

Нокс подошёл к этому серьёзно — как подходил ко всему. Составил мысленный список. Рассмотрел варианты из разных эпох и культур. Думал два дня.

За это время тётя Валя из квартиры напротив успела трижды постучать под разными предлогами — то соль, то спросить не шумит ли у него, то просто "мимо проходила"— и каждый раз видела птенца на полке.

— Какой хорошенький! — сказала она на третий раз. — Как зовут?

— Ещё не решил, — сказал Нокс.

— А давай Гриша! — сказала тётя Валя с той интонацией с которой говорят вещи совершенно не требующие обсуждения.

Нокс открыл рот.

Закрыл.

Посмотрел на птенца.

Птенец посмотрел на тётю Валю. Потом на Нокса. И с видом существа которому в общем-то всё равно но это имя не хуже других — нахохлился обратно.

— Гриша, — сказал Нокс тихо. Попробовал на звук.

Тётя Валя просияла, немедленно достала телефон и пока шла к своей двери уже говорила: "Зин, ты не поверишь, у странного с пятого этажа теперь ворон. Гришей назвали..."

Так птенец получил имя.

Не от тысячелетнего философа с богатым культурным багажом.

От тёти Вали с третьего этажа.

Гриша никогда это не комментировал. Но иногда смотрел на Нокса с таким видом, что комментарии были излишни.

Шли недели. Птенец рос.

И по мере того как он рос — рос и его характер. Точнее не рос — кристаллизовался. Как будто всё то вредное молчаливое высокомерное что в нём изначально было просто становилось отчётливее.

К людям Гриша относился с прохладой переходящей в безразличие.

К тёте Вале — с настороженностью. Она была непредсказуема и громко говорила.

К коту Наполеону тёти Вали — с профессиональным презрением.

К Ноксу — с той особенной преданностью которую никогда не демонстрировал открыто но которая выражалась в том что он всегда знал где Нокс находится, всегда слышал когда тот возвращается и всегда — всегда — сидел на подоконнике и ждал.

Просто сидел. И ждал.

Не потому что скучал. Конечно нет. Просто традиция.

Однажды — Гриша был уже взрослым, блестящим, с характером окончательно устоявшимся — тётя Валя постучала снова.

— Зин звонила, — сообщила она Ноксу с порога. — У соседской ведьмы появилась лошадь. С рогом.

Нокс моргнул.

— Единорог?

— Говорит — скандинавская порода. — Тётя Валя понизила голос. — Но Зина говорит рог настоящий.

Гриша на полке поднял голову.

Навострил ухо — в том смысле в котором вороны навостряют уши.

— Жеребёнок что ли? — спросил Нокс без особого интереса.

— Уже нет, — сказала тётя Валя. — Вырос. Говорят — характер у него. Своевольный.

Гриша посмотрел в окно. Где-то там, за крышами и трубами, в направлении соседнего дома, угадывался слабый запах лаванды.

И что-то ещё.

Что-то белое, большое и явно довольное собой.