Гробовщик

Гробовщик

Никто не догадывался, что Заборонек пишет стихи. Да и кому могло прийти в голову, что этот невзрачный, циничный по роду своей деятельности человечек может, снимая мерку с очередного клиента (неважно, жив он, или уже остыл), задумываться о красоте, мысленно подбирая рифму к слову «любовь».

Стихи в большинстве своем были наивны и посредственны, но иногда, вдохновившись какой-нибудь необычной, романтической историей в стиле «l’amour de la tombe», Пётр Янович, скрывавшийся под псевдонимом «П. Рахов», обращал на себя самое положительное внимание читателей и, в частности, читательниц газеты «Вечерний звон», выходящей в свет по субботам.

Пётр Янович был гробовщиком – лучшим во всей округе. Дальновидные богачи, желавшие, чтобы собственные похороны были по первому классу, заранее заказывали себе гроб «Заборонека». Стоило это удовольствие недёшево, и они справедливо полагали, что когда их час пробьёт, «безутешные» родственники могут пожалеть денег и заказать обычный ящик, наскоро сбитый в приземистой лавке у кладбищенских ворот.

Заборонек овдовел десять лет назад. Жена умерла, оставив ему двоих детей, которые, впрочем, давно жили собственной жизнью: дочь была замужем за судебным приставом, и сама имела троих детей; а сына гробовщик знать не хотел, потому как тот отказался продолжить династию. И прадед Петра Яновича, и его отец были гробовщиками, а сыну, видите ли, зазорно! Старик был обижен, хотя нисколько не сомневался, что когда-нибудь сын одумается и, вернувшись в отчий дом, возьмётся за дело. Однако время шло, а сын лишь слал Петру Яновичу скупые весточки да поздравления с именинами и на Пасху.

Екатерина Петровна время от времени звала папеньку к себе погостить, но сама навещать не любила, видать, также стыдясь его ремесла. Впрочем, сей стыд не был препятствием к тому, чтобы иногда просить у старика средств на «очень важные прожекты». Деньги он ей, по возможности, посылал, и чувствовал вину – за то, что нисколько не скучает по ней.

После того, как дети покинули отчий дом, Заборонек исполнил давнюю свою мечту: оборудовал первый этаж под мастерскую. Теперь ему не нужно было тащиться за два квартала в съёмное помещение. Хоть гробы, заполнившие бывшую столовую и две спальни, не добавили его жилищу очарования, зато родственники, которые раньше время от времени напрашивались «пожить пару дней», наконец, отстали совсем.

Хозяйство вела дальняя родственница покойной жены – сухая старушонка в накрахмаленном чепце, древняя и набожная. Звали её Олимпия Генриховна. Заборонек не раз задумывался о том, как бы удалить её подальше от себя, но то ли память о жене мешала это сделать, то ли он боялся, что придётся нанимать всамделишную экономку, которая наверняка запросит непомерно высокое жалованье.

Сегодня старухи не было: по средам она проводила день, работая в богадельне, где доживала свой век её не то сестра, не то невестка. Обычно Олимпия Генриховна возвращалась только на следующее утро, и Пётр Янович предвкушал спокойный вечер, когда можно предаться творчеству – тем более что несколько дней назад произошло событие, взволновавшее весь город, и отголосок которого ему теперь не терпелось сковать рифмой.

А случилось вот что: умерла девушка из зажиточной мещанской семьи, и произошло это трагическое событие за два дня до её свадьбы. Всегда печально, когда платье невесты становится саваном. Ещё печальнее, когда покойница молода и хороша собой, как Сонечка, избранница молодого графа Александра Куроедова. Даже смерть не смогла обезобразить её юные, прелестные черты (во всяком случае, люди, из тех, кому удалось протиснуться в храм на отпевание, после только о том и говорили). Жених ни на минуту не отлучался от гроба, был тих и подавлен, не жаловался на судьбу, не роптал на Бога – напротив, казалось, смирился со своей утратой. Лишь когда нежный лик его любимой скрыла гробовая доска, тихо заплакал, уткнувшись мокрым лицом в плечо седого господина военной выправки – своего отца.

За гробом юной красавицы до места погребения шла разночинная толпа. Кого здесь только не было: старухи в ветхих пелеринах, курсистки в одинаковых унылых платьях и кокетливых шляпках, солдаты, бородатые старообрядцы, румяные кухарки, модные щёголи в клетчатых брюках и канотье, прыщавые девицы с заплаканными глазами; шли даже целые семейства, с прислугой и детьми – всем было любопытно взглянуть на современных Ромео и Джульетту.

На кладбище пустили не всех: усатый городовой преграждал путь простым зевакам, пропуская лишь лиц близких к фамилии покойной. Пришедшие рассредоточились вокруг могил, то тут, то там слышалось разлаженное «Трисвятое». Священник пропел молитву и освятил последнее пристанище новопреставленной, после чего гроб был опущен в могилу – под рыдания Сонечкиной матери и всхлипы многочисленных тётушек. Александр вёл себя достойно, лишь мертвенная бледность выдавала его состояние. Вместо горсти земли он бросил на дубовую крышку белую розу, прежде поцеловав её нежный бутон.

Потом за дело взялись могильщики. К тому моменту, когда они закончили, вокруг никого не осталось, кроме Куроедова и его верных товарищей.

Граф молчал. Холодный декабрьский ветер распахнул его шинель, но Александр, казалось, совсем не ощущал холода. Напротив, мертвенная бледность оставила его лицо, уступив мягкому румянцу. Он достал медальон с портретом Сонечки и, глядя на него, попросил друзей подождать у входа. Однако не успели молодые люди сделать и нескольких шагов по заиндевевшей брусчатке кладбищенской аллеи, как воздух взорвался сухим грохотом. Кладбищенские птицы взлетели вверх, хрипло и злобно крича. Товарищи Александра тотчас бросились назад и увидели его лежащим на насыпи. Невероятно, но, несмотря на тяжесть ранения, самоубийца был ещё жив. Окинув угасающим взором друзей, граф пытался вымолвить что-то, но не смог – воздух вышел из его лёгких с кровавым свистом, в котором утонуло имя его невесты. Александр Куроедов умер, сжимая в руке заветный медальон.

Потрясённые страшным событием, друзья графа какое-то время не могли опомниться. Кто из них первым увидел конверт, который Александр просунул между штырями оградки – никто не помнит. В конверте оказалось письмо, пролившее свет на отчаянный поступок графа: он писал о том, что ему стали известны обстоятельства гибели Сонечки, и что сии столь непостижимы, что он не может жить дальше с этой правдой. Намекнув, что смерть его будет вполне достаточным наказанием для таинственного убийцы его невесты, своё послание он закончил тем, что прощает его.