Гроза (роман второй, книга 1-я)

Глава восьмая. Вход есть, выхода нет

9 июля, вторник

1. Убей мечту

И дверь открылась.

За парадной дверью и тамбуром поддалась толчку и другая дверь, внутренняя. Из двух её створок открывалась всегда левая; правую обычно держали на шпингалете и открывали, когда в библиотеку приходили на чтения гости или экскурсанты из детских садиков.

За спиною Веры прорезались звуки ночного города: ритмичные такты эстрадной песенки, шелест автомобильных шин, смеющийся девичий голос.

Над дверью горела, испуская тусклый рыжий свет, дежурная лампочка.

Алюминиевая дверь закрылась со щелчком и лязгом, приглушённым резиной, — и город заглох.

Так задумали создатели игры.

Район, родной её район, проявившийся в тот момент, когда она вошла в игру, вновь обратился в мертвечину сюрреалистических декораций, в панораму из мрачных текстур. Деревья замерли, здания искривились, попадали в кучу, налезли друг на дружку или погрузились в чернильную тьму, а фонари сплелись клубком змей и свесили до тротуаров лиловые языки.

Она представила это. Ей не надо видеть это, чтобы знать это.

Вход в игре — не то же, что выход.

Она проверит свою гипотезу. Чтобы уничтожить сомнение. Чтобы дать себе свободу и сделать то, что уже сложилось в идею, дымилось отчаянной мыслью в её мозгу, подогреваемом раскалённым сердцем.

Вера попыталась обхватить вертикальную дверную ручку, но пальцы увязли в невидимом солидоле. Незримая масса спружинила, мягко отбросив руку. На второй попытке ощущения вязкости не возникло; кончики пальцев погрузились куда-то. Размывшись в первых фалангах, они исчезли. Возникшее давление отбросило руку. Вера потянулась и потрогала дверь выше, наклонилась и потрогала ниже. Везде за зыбкой границей холодил пальцы призрачный монолит. То же и со стенами.

Вход есть, выхода нет.

* * *

Гардеробная в библиотеке пуста — голые крючки. Зал направо. И зал налево. Первый, поменьше площадью, со стеллажами пониже, — для младшеньких, второй, большой, разбитый на отсеки, — для читателей среднего возраста и старшего.

За аркой — читальный зал. Выключатель слева. Вера зажигает свет. Вспыхивают круговые, как в школьных классах, люстры. Огни люстр не отражаются в черноте оконных стёкол.

Широкие подоконники, на каждом по герани в горшке. Традесканции и аспарагусы на стенах. Столы орехового цвета. Стол библиотекаря с ящичками формуляров. У окна вывешен бумажный календарь на 1994 год. С мультипликационными охотниками за привидениями.

Каблуки чуть прилипают к линолеуму. Сладковато пахнет книжной пылью. Мучительный запах мечты! На передних стеллажах, на высоких полках — тома БСЭ, тома разных детских энциклопедий, книги и фотоальбомы, посвящённые Москве. Отдельная полка-выставка отдана книжкам о районе. А дальше… Глубже…

Туда-то, в проход между передними стеллажами, Вера и ринулась. Словно в детство. Классики… Имена, изучаемые в школе…. Советский соцреализм… Не то, не то… Вот! Пятый ряд и шестой.

Буква «А». Азимов Айзек… Буква «Б». Брэдбери Рэй… А вот собрания. Антологии американской фантастики: серия за серией, с любовью расставленные, с любовью пополняемые, заносимые разборчивыми почерками в формуляры. Библиотека получала тома в единственном экземпляре. Книги из читального зала на дом не выдавались.

Серия «Зарубежная фантастика» издательства «Мир». «Пришельцы ниоткуда», «Грань бессмертия», «Ветер времени», «Экспедиция на Землю», «Братья по разуму», «Пять зелёных лун», «Фонтаны рая», «Лалангамена», «Опрокинутый мир», «Операция «Вечность», «Ночь, которая умирает»… Короткая серия «American Science Fiction. Американская фантастика» 1992 года, выпущенная под маркой «Всё для вас»: Брэдбери, Шекли, Воннегут, Азимов, Бестер, Гаррисон, Саймак… Далее — серия «Мир приключений», малая серия «Библиотека журнала «Химия и жизнь», разрозненные антологии иностранной фантастики, изданные в Москве, Ташкенте, Симферополе, Новосибирске, Нижнем Новгороде…

И отечественное слово. Сборники «Молодой гвардии»: «Фантастика 1970», «Фантастика 1982», «Фантастика 1991»; серия «Библиотека советской фантастики»: Абрамов, Биленкин, Булычёв, Варшавский, Гансовский, Гуревич, Днепров, Ефремов, Жемайтис, Ларионова, Павлов, Росоховатский, Тупицын, Шалимов, Шефнер…

Бесконечность выдумки. Тысячи и тысячи страниц, миллионы и миллионы слов мечты.

Вера снимает с полки, вытаскивает книгу, стиснутую другими книгами. Открывает. Поспешно захлопывает. Ведь строчки затянут, затащат в себя. Потом будет поздно. Она растеряет решимость.

Вера всовывает том меж других томов.

Лицо её запорошила мелкая бумажная пыль. Она чихает. Снова чихает. В юности она не чихала от книг.

В юности участники КЮЛФа работали на весенних субботниках. На территории возле библиотеки. Сгребали прелые листья, подрезали ветки деревьев, выравнивали камни на клумбах. Вера помнила запах сырой апрельской земли. Она думала тогда о росте, о зелёных побегах, о неистощимости природы. О том, что у неё будут дети. Теперь она думает: как хорошо, что с личной жизнью не сложилось, что детей не завела. Думает об осени, о смерти. О разрушении, гниении.