Грозою мечена, зарею встречена

Глава 3. Ночная гостья

Купец ни словом не возразил против имени, данного Жданой девочке, а потому она так и осталась Зоряной. Евсея в очередной раз подивилась: похоже, отцу все ровно, что дочки касается, даже обозначить ее приход в мир Белояр не счел нужным, отправил по этакой оказии повитуху да приказчика своего, ибо родни у малышки, окромя батюшки, и не было - ни деда с бабкою, ни теток, ни дядьев… Дабы оправдать свою незаинтересованность в дочери, купец отговорился занятостью с похоронами, с коими тоже тянуть не годится.

Так и вышло, что именно Акинф и Евсея свидетельствовали пред Верховным Жрецом Белого Бога: Зоряна, дочь Белояра и Жданы, появилась на свет осьмнадцатого числа весеннего месяца травня[1], лета 2568 от рождества Богов.

Верховный, облаченный в длинннополую белую рубаху без вышивки, подпоясанный витой золотой цепью, состоящей из крупных округлых звеньев, внес запись о сем событии в Книгу Начал, нахмурил седые брови, спросил:

- Что ж Белояр-то не сыскался? Али не жалует нашу братию?

- Никак нет, пресветлый Арис, - с поклоном ответствовал Акинф, - другое, печальное заделье на плечи господина нашего легло: супруга-то родами скончалась, схоронить теперича надо да поминки справить. Тоже хлопоты немалые. Мы к тебе, а Белояр в святилище Черного Бога направился - указать Ждану в Книге Перехода.

- Родами, значит? - Жрец чуть качнулся вперед, точно ясень столетний, оперся о золотой набалдашник резной деревянной трости: гладкий шар с начертанными на нем перекрещенным кругом символизировал солнце.

Вдруг он резко вскинул руку с белыми длинными ногтями, пристально взглянул на пришедших:

- Ребенок точно единственный был?

Услышав такое, Евсея схлопнула рот, занемела вся. Старец Арис с его белоснежной бородой чуть не до пояса да протянутыми вдоль спины седыми прядями выглядел столь внушительно, что вселил в нее подлинный ужас. В стати старца, не свойственной столь преклонным годам, виделись и предостережение, и упрек. Внутренность Евсеи будто закаменела: повитуха только сейчас поняла - идя на поводу у Белояра, она согласилась ни много ни мало - Белого Бога обмануть! Но даже вздумай знахарка повиниться, это бы сейчас все равно у нее не вышло: слова тоже в камни превратились, тяготили совесть, но уст не покинули. Благо, ничего не ведающий приказчик отреагировал совершенно искренне:

- Что ты, пресветлый! Одна девочка родилась, чем хошь тебе поклянусь!

- Ну и ладно, коли так, - спокойно кивнул Арис.

Верховный жрец открыл позолоченный узорный короб, и вручил Акинфу белое голубиное перо.

То была дань древнему обычаю: умершему в гроб клали два пера - белое и черное. За первым родные покойного обращались в святилище Белого Бога, за вторым шли к Черным жрецам. Именно за-ради перьев, а еще для почтовых надобностей при обоих святилищах разводили голубей требуемой масти, поили их из священных ключей, кормили налитым золотым зерном, потому и птицы были на загляденье. Сроненные ими перья-проводники подлежали строгому учету и хранились вдали от любопытных глаз.

Никто - ни люди, ни жрецы, имеющие касательство к божественному, - не знал наверняка, какое из перьев пригодится в посмертии: ежели человек вел добрую и праведную жизнь, то душе его прямой путь в Сады Благодати, где царствует сам Белый Бог, где предки пируют на кисельных бегах, сплавляются в ладьях по парным молочным рекам, - выведет ее туда снежноцветное голубиное перышко, только следуй за ним. Если же при жизни умерший много нехорошего сотворил, а уж тем паче душегубствовал или руки на себя наложил, либо вовсе черной ворожбой промышлял, ждут его за гробом пустые пепельно-серые Мертвые Дали, куда прилетит душа его, ведомая черным пером, - прямиком во власть Черного Бога. Ну а коли совсем дело плохо и спасения душе не обрести даже за тысячу лет, ей еще дальше - в самое Пекло дорога проторена.

Глядя на перо, Евсея грустно улыбнулась: женщина, умершая в родах, считалась заведомо достойной Садов Благодати, ибо при жизни горькую муку изведала. Но как быть со второй девочкой? Повитуха отсекла эту мысль, почувствовав на себе внимательный взор: Арис глядел на нее темно-серыми глубокими, как омут, очами, однако же в них не было и толики осуждения, скорее сочувствие.

- Ничего не хочешь сказать мне, Евсеюшка?

Повитуха отчаянно замотала головой, стиснув в руке перо.

- Ну, на нет и суда нет. Но коли пристанет потом охота, приходи. Тогда побеседуем…

С этими словами Верховный Жрец скрылся в святилище, оставив гостей стоять на пороге. Оба молчали, и в это молчание врывался веселый говор священного источника, который бил во дворе, плескался в ложе из серых камней, убранном свежими полевыми цветами.

- Солнце уже высоко, - отметила невпопад Евсея.

- Да, - согласился Акинф. - Проволындались мы, домой пора.

И не сдержал вопроса:

- О чем говорил тебе Арис?

- Не знаю. Ему видней. Может, так просто…

- Ой ли? - Недоверчиво хмыкнул приказчик. - Отродясь Верховный Жрец впустую словами не разбрасывался!

- Я. Не. Знаю. - С нажимом проговорила знахарка, смерила спутника тяжелым взглядом.

Тот пожал плечами.

Сели в коляску, Акинф подхлестнул лошадей.

- У самого-то есть детушки? - Зачем-то поинтересовалась Евсея.

- А то как же! Мальчонка у меня, сын то есть, Мильхом звать. Уж четвертый год пострелу резвоногому пошел!

В голосе Акинфа звучала неприкрытая отцовская гордость.

- Куда мы без детей-то? - Знахарка буквально почувствовала его улыбку. - Коли побегов нет, считай, усохло дерево! Вся жизнь наша в них продолжается, тем и свет белый держится…

«Усохло дерево»…

Повитуха глядела на белое перо сквозь пелену слез: Ждана-то, несомненно, заслужила право пребывать в Садах Благодати, а вот что насчет нее, Евсеи - лгуньи, укрывательницы?.. Может статься, ее бедную душеньку в роковой час повлечет за собою черное перо?