Грозою мечена, зарею встречена

Глава 5. Видимое и невидимое

Темно в коридоре - ни лучинки, ни искорки: каждый шаг бережет острожная ощупь. Свет идет из-за спины, словно открыта дверь из комнаты, полной горящих свечей, но его недостаточно - не рассеивает мрак теплое желто-оранжевое свечение. Но Евсее нужно вперед: вот и приходится красться по стеночке, узя глаза в попытке заглянуть под покров тьмы.

Легкий смех рассыпался по закоулкам, точно бусы с нитки сорвались. Евсея повернулась на звук: смеется ребенок, да знакомо так…

Из темноты вынырнула голова, вся занавешенная красными волосами - длиннющие, аж по полу стелются, змеями ползут, как живые, и будто бы горят - хорошо видать: по волосинке разобрать можно. Но вот лицо полностью скрыто, только волосья колыхаются вокруг обмершей от ужаса повитухи.

Из-под алого покрова протянулись две по-детски пухловатые ладошки, а на них бабочка траурная, на крылышках багряно зреют округлые капли, похожие на ягоды калины.

- Была ведь уже бабочка, - пробормотала Евсея.

- Э, нет! Такой еще не было! - С довольством прозвенел девчачий голосок.

Сложенные лодочкой ладошки поднялись повыше, из глубины пылающих волос донеслось дуновение - словно кто-то направил черное хрупкое создание: бабочка тут же взлетела. Двигалась она к освещенному пространству комнаты за спиной знахарки - больше, пожалуй, и некуда.

- Подарочек сестрице, только т-с-с-с…

Пальчик прикоснулся к темноте под волосами, затем оттуда выскочил хмыкающий смешок…

Евсея чуть не брякнулась с лавки в своей каморке, словно сон призрачными руками подтолкнул ее: затылок мокрый, щеки горят, во рту засуха. Неужто опять?!

Она чуть покряхтела, разминая спину. Вышла в коридор, заглянула в горницу Зоряны: купцова дочка мирно почивала.

Успокоенная повитуха вернулась к себе, зажгла свечу, призадумалась.

На дворе уж лето 2575-е от Рождества Богов, Зорьке семь годков минуло. За это время ничего особенного, по счастью, не случилось, опосля посещения клятой ночницы. Евсея уж возлелеяла надежду, что Белый Бог милостью своею утихомирил Веселину, и мертвая девочка оставила в покое сестру. Ан, выходит, только передышку взяла…

Знахарка поподпирала щеку, поохала, погоняла взгляд от окошка к лежанке, затем достала плошку и наполнила ее водой. На другой свечке, маленькой витой, расцвел огонек. Подождав, пока пламя распарит воск, заставив исходить горючим душистым потом, Евсея принялась лить его в плошку, приговаривая:

- Ой вы, слезки восковые, огнем прокаленные, водой оживленные, расскажите, что знаете, в чьей Зоряна немилости, в чьей опале сердешная?

Знахарка чуть опустила веки, давая воску волю излиться, как надобно. Почувствовав, что свечка в ее руке истаяла до фитиля, Евсея переключила внимание на образованный в воде образ.

Так и эдак повертела плошку, но выходило одно: две фигурки в совершеннейшем своем подобии друг другу никак не желали расплываться, лепились бок о бок. Более всего они походили на большие фасолины или же свернутых в материнской утробе младенчиков.

Знахарка тяжело вздохнула: знать, и правда самой большой беды Зоряне стоит ожидать от неупокоенной сестры - не от Белояра: тот хоть и не любит дочери, но явно вредить ей покамест на спешит, и не от медведя, коего посулила громовая стрелка. Купец в упор не замечает Зорьку, скорее уж стороной обходит. Лишний раз не помянет в разговоре даже, словно вовсе запамятовал, что у него девка подрастает. С медведем и того непонятнее: как зверь лесной может повлиять на жизнь городской девицы?

А вот Веселина… Раз она не попала ни в Сады Благодати, ни в Мертвые Дали, значит, пополнила ряды невидимых людей. Евсея безрадостно улыбнулась, признавая сей выкрут судьбы: еще прабабка ее, древняя, как вековой ясень, говаривала, что рядом с обычными людьми существуют люди невидимые, тайные. Живут они в своем особенном мире, который тем не менее соприкасается с человеческим. Все они скитальцы, несчастные каждый по-своему: одних родители прокляли да тем сами и отдали в лапы нечисти, других матери прижили на стороне, но повиниться в любодействе не решилась, деток же либо вытравили и закопали, либо другим путем сокрыли деяние свое, третьи народились мертвыми, но были преданы могиле без обряда Принятия в мир, который проводят жрецы Белого Бога над младенчиками, купая их в священном источнике и волосики подрезая. Много путей у невидимых…

- Оттого на свете их все больше становится, - вращая подслеповатыми глазами, вещала прабабка, а мелкая Евсейка слушала взахлеб, мусоля косицу. - И Земле-матушке лето от лета труднее носить их на себе. Это из-за невидимых холмы принижаются, камни истираются, а низины становятся глубже. Вот так-то, внученька!

Прабабка смеялась, показывая белесые десна: зубов-то уж ни одного не осталось. Она шутила, дескать, все ее зубки мышки выкрали да в норках попрятали. Евсейка верила, даже пыталась искать мышиные лазейки, чтоб бабулино богатство изъять и ей обратно отдать.

Знахарка воротила ум из страны воспоминаний в нынешнюю ночь. Снова взялась размышлять. Тайные люди хоть и числятся ни живыми, ни мертвыми, все ж таки настоящего зла не причиняют, разве так - шуткуют по мелочи, еду таскают со столов для собственного пропитания, ту, которую не означили нерадивые хозяйки (то бишь не начертали над нею указательным пальцем крест, заключенный в круг, - самый расхожий защитный символ солнца и Белого Бога) или ту, которую, обозлившись, помянули недобрым словом. Ну, путника при случае могут заблудить, и то не шибко: так, до первого страху. Вот, собственно, и все их злодейства.

Проделки же Веселины совсем иного толка! По всему видать, не только нарушенные обычаи гневят ее, не только несработавший обряд раздвоения. Что-то помимо этого держит душу девочки среди живых, питает ее ненависть к Зорянке.

Но главная беда даже не в неизвестности, а в том, что ни отвадить, ни изничтожить невидимого нельзя. Прабабка сказывала: надлежит ему избыть срок, отмеренный Богами. А до той поры, пока не достигнет смертной метки, невидимый взрослеет так же, как и живой человек, оставаясь при этом за гранью. И сие означает одно: Веселина сейчас в том же возрасте, что и Зоряна, то есть семилетка.