Грозою мечена, зарею встречена

Глава 8. Дитя Смерти

- Сосватай ее за меня.

Мильх в упор смотрел на отца, но тот и не думал откликаться.

В лавке опосля вечерней зари было пусто. Акинф вычерчивал пером на берестянке, как по-простому звались выделанные куски бересты, предназначенные для записей, цифры, подводя смету торговому дню. Завершив, обозначил счетную дату: «Все вышеозначенное выручено пятого числа месяца вересня в лето 2585 от Рождества Богов».

- Отец!

Приказчик, наконец, оторвал взор от списка. Милько возмужал - в плечах расширился, росту набрал: почитай, вершка на три над отцовской головою вознесся. Здоровьем, навроде, не обижен, с той поры как… Акинф прикусил губу, споткнувшись об эту мысль. Вздохнул: жаль, уму-разуму сын никак не набирается.

- И кого приглядел? Уж не Ясну ли?

Ясна, дочка поварихи Сейвы, нынче вступила в шестнадцатое лето жизни и на Милько поглядывала, не скрывая своего интереса в нем, однако парень упорно не замечал девичьего томления. Вот и сейчас пыхнул раздражением от одного только ее упоминания.

- Причем тут Яська?!

- А чего бы нет? Хорошая девка, справная! От горшка два вершка, правда, зато поворотлива и расторопна по хозяйству будет. Вот только рановато, пожалуй, лучше б до налетья обождать. А там, как говорится, веселым пирком да за свадебку… Дело-то молодое!

Мильх аж зубами заскрипел от досады: отец будто нарочно разговор в сторону уводит, Ясну подсовывает, а ее и так сильно много подле него. Парень возвысил голос:

- Оставь ты Яську! Не об ней сердце горит!

- Уж о сердце-то я поболе твоего знаю, - Акинф ловким движением пальцев скрутил берестянку, продел сквозь середку колышек и обернул тонкой березовой вичкой[1].

- А ежели знаешь, зачем увертки изобретаешь?

- Затем, что тебя, балбеса, уберечь пытаюсь, ибо у самого плохо выходит. И глаза не туда, куда надо, зыркают.

- Я разве властен над своим душевным устремлением? Стоит лишь завидеть Зорюшку, хоть бы даже издали…

- Так отворотись в другую сторону, чтоб кровушка отлила-то! Глядишь - полегчает! - Хмыкнул приказчик, убирая холщовые приятно звенящие мешочки в сундук.

- Батюшка! - Мильх, в очередной раз терпя поражение в словесной баталии с отцом, ударил кулаком по столу: аж подсвечник звякнул. Пламя испуганно колыхнулось, подсветив рассыпавшуюся кучку писчих гусиных перьев.

- Вон чего наделал, - приказчик неторопливо собрал все, как было. Посмотрел на бледное решительное лицо сына: пригожий парень и жених подходящий, но не для той, кого умудрился выбрать.

- Если не дашь добро, сам пойду на поклон к Белояру, - пригрозил Мильх несговорчивому родителю.

- Попробуй, - усмехнулся в бороду тот, - вот тогда точно узнаешь, почем фунт лиха. Нешто непонятно, как высоко мостишься? А падать больно будет! От веку такого не случалось, чтоб богатый купец с сыном приказчика породнился. Мы люди наемные, на жалованье служим, тем и пробавляемся. Прибытку с нас не ахти торговому люду.

- Может и так, - Мильх даже покраснел от отцовской отповеди. - Только Белояр не любит дочь: сие каждому в Озерищах известно! Может статься, и я в этаком разе в женихи сгожусь!

- Не сгодишься! - Сурово отрезал Акинф. - Твоя правда: Белояр не ценит дочери. Однако ж тем дороже попытается ее продать. И жениха сыщет именитого не потому, что печется о благополучии Зоряны, а для того, чтоб хоть здесь не продешевить! Причем, скорее всего, отправит ее куда-нибудь за море с новоиспеченным мужем: с глаз долой - кобыле легче!

- Я все равно испрошу его согласия! - Мильх сложил руки на груди да крепко, словно замыкая ими свое намеренье.

- Да как хошь! Только не сетуй потом. Белояр - не тот человек, с которым запросто говорить можно мелкой сошке. И потом: допрежь не худо бы саму невесту оповестить…

Сын опустил глаза. Акинф украдкой улыбнулся: больное задел! Приказчик отлично ведал, что купеческая дочь уже не первый год сторонится Милько. Пожалуй, с тех пор, как в лесу по неведомой причине погиб малолетний Кирша. Молва с подачи убитой горем Неонилы поспешила обвинить девчушку в этой трагедии. Акинф не уяснил толком, что случилось тогда, но хорошо помнил личико Зоряны: на малышку смотреть было жалко - сама полумертвая, глаза блеклые, как перележавший на солнце льняной холст, утративший краску… Да и глупо всех собак на дитё вешать, но разве потерявшей сына матери объяснишь?

Уж десять годков пронеслось-пробежало, Зоряне семнадцать стукнуло, а взгляд так и остался печальным. Да еще зачем-то выдумала косынки с платками носить, чтоб волос совсем не видать было. Окрестный люд это подметил и тем утвердился в справедливости своих догадок - мол, проклята девка на роду волосами своими. Очередной предрассудок, но жизнь Зоряне подпортил. Акинф прикинул: этак и впрямь жениха ей трудненько найти будет, разве только не из местных сыщется да приданое перевесит слухи.

Скрипнула дверь, скрывая за собой спину Мильха. «Вот дуралей» - ласково подумал приказчик, сам не знает, в какое пекло суется. Впрочем, Акинф был уверен: Зоряна ни за какие коврижки не согласится обручиться с его отпрыском, и, хотя тот приступал к вопросу о женитьбе с завидным постоянством, тревожился мало.

Приказчик вздохнул, потянулся к потайному ящичку, скрытому в стене. Поскольку Белояр был при деньгах и пользовался княжьим благоволением, лавка его отличалась от обычных торговых рядов и скорее походила на отдельно стоявшую богато убранную избу. Простой люд сюда редко заглядывал, да и что ему искать среди куниц, соболей, лисьих, медвежьих да волчих шкур, дорогих каменьев?

Акинф достал из ящичка куклу - ту самую, что десять лет назад смастерила Евсея, велев беречь пуще глаз своих. В ней-де зашито Мильково сердце. Словно вторя его мысли, заштопанная грудь куклы поднялась и опала, затем еще и еще, как будто в ее тряпичном теле и впрямь заперта неведомая чародейная жизнь.

Знахарка наказала остерегаться всего странного и неясного, ибо Мильх отныне легкая добыча для навьей силы. Но за все пробежавшие лета ничего зловещего не случилось, и Акинф чуть отпустил страхи, убедил себя, что, возможно, и далее напасти стороной обойдут его единственное чадушко.