Грозою мечена, зарею встречена

Глава 13. Зеленые качели

Ясна не постигала, как оказалась в лесу. Она мучительно вспоминала…

Милько! Завидев, как милый сошел со двора, поспешила следом с кровоточащим сердцем: не иначе как опять Зорянку свою ненаглядную выслеживает. И не ошиблась: точно, ее - мухоморину ядовитую!

Затаившись поблизости, Ясна слышала почти все, что Мильх говорил ее сопернице, что та отвечала. Когда же взялся целовать, поварихина дочь едва сдержала рычание, хотя не столько видела, сколько предощущала слияние губ…

Проклятая, ненавистная Зорянка! Почему она крадет то, что ей не предназначено?

«Этот поцелуй должен быть мой! Мой!!!» - душа бесновалась внутри, щеки жгла горючая слезная влага. От остального стало и вовсе тошнёхонько…

Несправедливо, нечестно, неправильно! Разве мало Зорянке богатого приданого и пригожего облика - с своими красными волосьями она диво, как хороша! Их рубиновое полыхание совсем не портит дочь купеческую, что б там ни говорили люди, какими б словами ни бросались в спину… Белое лицо ее посередь алых кудрей - как сердце диковинного цветка в окружении зачарованных лепестков…

«Дожила: восторгаюсь красою противницы», - скривилась Ясна, бредя в сумеречных объятиях вечера.

Девка не могла примириться со злою правдой: ну, почему? Почему?! Белый Бог! Милько Зорьке совсем не потребен, она только что сама сказала о том, а ее, Ясны, душенька в клочья порвана безжалостной любовью… Отчего так нескладно вышло? Отчего ей не сцепить сердца с Мильковым?..

Очутившись в своей горнице, Ясна долго не могла уснуть, однако ж старалась не вертеться, чтоб лишний раз не потревожить мать: та, напуганная дочкиными ночными припадками, завела привычку спать чутко, спохватываясь от любого шороха.

Наконец сон все-таки сомкнул очи… Иль почудилось? Но тогда откуда взялся лес? Уж не дрема ль с ней игру водит, вовлекая в грезы, неотличимые от яви?

Зазевавшись, Ясна ударилась локтем о серый осиновый ствол - аж в глазах звездно вспыхнуло. Колыхнулись трясучие листки.

Странно, боль настоящая… Да и ссадина на коже осталась.

Девка растерла глаза до красноты: все бесполезно - она по-прежнему оставалась в ночном лесу. Одна-одинешенька.

***

Впереди зазывно светились белые тела берез, окруживших лесную елань. Внутри березового кольца она дымилась туманом, словно чаша с колдовским варевом.

На небо выкатилась полная луна - звериное солнце. В ее хладном серебристом свете длинные, торчащие как попало ветви кустов, уже лишенные большей части листвяной одежи, выглядели искривленными мертвячьими пальцами.

Чудно, но туман плескался лишь на елани, точно и впрямь был налит туда, как молоко в кувшин…

Не ведая, что еще делать, Ясна пошла к этому молоку. Она заметила мелькавшие в тумане легкие силуэты, проносившиеся будто бы в круговерти хоровода.

Белесая дымка постепенно вытекала за деревья, но казалась такой студеной и густой, что Ясна всерьез опасалась коснуться ее босой ногой, - а вдруг заморозит…

Она остановилась, потрясла сначала одной стопой, потом второй - сухая хвоя да палая листва так и липли к коже.

Послышался приглушенный девичий смех. В следующий неуловимый миг чьи-то руки подхватили девушку, и она неожиданно оказалась вовлеченной в хоровод.

Перед глазами проносились всполохи света и черные лохмотья ночной теми. Они причудливо чередовались, и почти утратившей ощущение реальности Ясне мерещилось, будто огромный пестрый филин машет крыльями, только в глазницах его почему-то всего один огромный светящийся глаз, окруженный перьями облаков.

Смех стал звонче, заливистей. Поварихина дочь ощутила, что ее запястья выскользнули из неведомых рук, однако верчение не пропало. Девка волчком докрутилась до валуна, торчавшего из пожухлой травы обломанным зубом велета. Низ спины болезненно воспринял встречу с твердой поверхностью - Ясне пришлось растереть рукой ушибленное место.

- Это уже ни капельки не весело, - пробурчала она под нос и, подняв глаза, наткнулась на жуткую бабу. Вскрикнула и запнулась.

Та сидела напротив на таком же скособоченном валуне совершенно нагая, к тому ж кривая на один глаз. Толстомясая, с длинными, почти до земли, спутанными черными патлами, огромные отвисшие груди ее похожие на мешки с картошкой, отброшены за спину.

«Никак лесавка?» - с ужасом озирая бочковатую фигуру, подумала Ясна, порываясь очертить в воздухе обережный знак - крест, заключенный в круг. Но руки отказались повиноваться: кисти налились железом и не желали отрываться от бедер. Зато соседка, похоже, трудностей с конечностями не испытывала.

Баба улыбалась во весь рот, обнажая клыки, подняла вверх руку с черными обломанными ногтями - в лунном свете серебряно сверкнул бокал. Она точно собиралась пить за здравие ночной гостьи. Вылив в глотку содержимое, баба захохотала в голос, развела в стороны ноги, ерзая на камне.

Ясна брезгливо поморщилась, отводя глаза от заросшей черной шерстью промежности.

Баба вдруг бухнулась на четвереньки, потом опустилась на локти и, отклячив зад, поползла к девке, сметая с земли осенний сор мешкоподобными грудями, с явным намерением прильнуть поцелуем к ее стопам. Ясна, дико взвизгнув, подтянула ноги к груди, подальше от лесного отродья.

Баба, не обратив на это внимания, ударилась оземь лбом, пророкотала:

- Приветствую, Цветочек!

- Ты… ко мне обращаешься? - Хрипло спросила перепуганная девушка.

Баба одним махом перепрыгнула на корточки, уставилась на нее единственным черным глазом с золотой бесиной:

- Велика честь говорить с тобой, человечье мясо! Я кланяюсь князю над всеми травами чародейными, великому Симтарину! А ты - пустое место, только вместилище его могущества! Но скоро он прорастет…

Лесавка забормотала быстро, хрипловато, точно срока стрекотала:

- Первая стрела пронзит твои очи, вторая стрела - черную печень, третья стрела - естество одолеет, а четвертая - сердце ретивое, выпьет все соки…