Грумис: Волки у ворот

1 РАГОСТ

Двести семьдесят первый год от Призвания Водмора.

Ночь была как тёмная вуаль, скрывающая всё вокруг, но в Солнечном храме, этом гигантском сооружении из мрамора и камня, сквозь высокие окна пробивался только один луч — тусклый, как воспоминания о былом величии. Рагост сидел за огромным столом в каминном зале, с тяжёлым бокалом медовухи в руках. Веки его были опущены, а мысли — в смутном тумане, как дым, поднимающийся из того самого камина, который давно стал для него чем-то вроде оракула, выскользнувшего из мифов.

Двадцать два года. Двадцать два года тщетных поисков, тщетных надежд и невыразимого чувства предательства. Он пытался разгадать то проклятое предсказание, которое когда-то, в ту злополучную ночь, шептал таинственный голос, вихрящийся в огне. В тот момент, когда он был молод и полон надежд, когда его меч, а не пустые вопросы, казался решением всего. Тот голос в камине обещал ему судьбу и разрушение. Говорил, что мир поглотит тьма, что всё живое умрёт через два дня после его смерти. И Рагост, с его гордостью и бесстрашием, поверил в этот жестокий бред.

Он медленно осушил бокал и поставил его на стол. Огонь в камине мерцал, но не шевелился, словно тоже исчерпал всю свою силу. Рагост знал, что он не услышит того голоса. Уже не надеялся. Только если предсказание о тьме было правдой, тогда, может быть, он был не единственным, кто в конце концов падёт.

Голова его болела от бессонных ночей, скитаний в поисках, и от бесконечных разговоров с учёными, колдунами и пророками. Он обошёл все уголки Грумиса, но не нашёл ничего. Предсказание осталось пустой обузой на его сердце. Все, что он знал теперь, — это то, что тьма, как ядовитое дыхание, была всё ближе. Его братья мертвы, война окончена, а в его стране начинается новый кошмар — политическая распря, которую он сам породил. Все те, кто когда-то поддерживал его, теперь отвергали, считая его безрассудным, уставшим от власти и ответственности.

Он был готов к совету. Совет, на которое съедутся все Пригожие князья, те самые люди, которые должны были быть его союзниками. Князья, которых он сам когда-то вырастил, которым когда-то он дал власть. Теперь они жаждали отстранить его от трона, обвиняя его в ничем не оправданном правлении, в том, что он отвлёкся от обязанностей и не держал руку на пульсе. Он сидел тут, у огня, а они поедали страну, как звери, грызущие падаль.

Сквозь окна каминного зала пробивались слабые лучи, и Рагост не заметил, как в его разуме возникли всё те же мысли, что крутились двадцать два года назад, когда голос из камина сказал ему: «На третий день». На что эти два дня? Почему так? Почему он? И почему всё это так невыносимо затянулось?

Он встал, подошёл к камину, посмотрел на пламя. Оно было тем же, что и раньше — диким, упрямым, живым в своей неуправляемости. Он протянул руку к огню и почти почувствовал, как его пламя коснулось кожи, как тот голос снова пронзит пространство и время. Но ничего не случилось. Просто тьма. И зола, рассыпающаяся в воздухе.

— Тьма, — прошептал он. — Что мне с ней делать? И что делать с этим миром?

Но огонь молчал.

С самого утра следующего дня Рагост не мог найти себе места ни в объятиях своей вынужденной жены, ни в тишине возле толстых стволов вековых деревьев, что находились недалеко от Солнечного храма. Дайрон всегда говорил, что деревья в этой роще видели начало истории, поэтому они же увидят и ее конец. Чтобы не значили слова старого колдуна, нельзя к ним не прислушиваться, ведь все знают: кто волхву не поверит, тот быстро свою погибель встретит.

Важный был тот день. Очень важный.

Порк из древнего коренного в Грумисе рода Бадуровых потребовал созвать всекняжеский совет, чтобы обсудить детали сотрудничества княжеств друг с другом. Порку не нравится, что слишком часто в той истории, где Простор правил над всеми остальными княжествами случались внутренние войны, а так называемая столица никак на это не реагировала. По его мнению, сейчас необходимо решить раз и навсегда: либо они являются одним единым государством, либо каждый сам за себя и никакие подати княжества никому не будут платить. Конечно, все понимали, что это был лишь предлог созыва, а на самом деле Порк просто хотел занять трон Великого князя.

Рагост старался не думать о догадках и возможных последствиях, а наоборот, настраивать себя и свои мысли на то, что все приняли его власть, как нечто непоколебимое и неотвратимое. Мысль о том, что он не достоин править внушалась ему еще его отцом Светозаром Водморовым, который не позволил незаконнорожденному сыну носить свое родовое имя. После братской междуусобицы, в которой Рагост вышел победителем, эта мысль о несправедливости и недостойности начала постепенно улетучиваться из его головы.

Но дележка власти была не единственной проблемой, которую Порк видел в государстве. По его мнению, которое разделяли многие Пригожие князья, Рагост, захвативший власть братоубийством и осквернивший память всего своего рода, доказал, что незаконнорожденный не может управлять государством. Рагост был Великим князем уже целых двадцать два года и за это время ничего не сделал для других княжеств. Порк считает Рагоста недостойным правителем, ибо он заботился только о своем великом княжестве Просторском и о своем новообразованном роде. И это в то время, когда конунги с замерзших земель с острова Тэнгу безустанно пытаются оторвать себе кусок Грумиса, а ханы с диких земель впервые от призвания Водмора объединяются в единую орду, чтобы захватить весь материк.

Пригожие князья с радостью и предвкушением перемен слетались в Солнечный храм, как мухи на сладкое пирожное, от которого каждый из них хотел откусить кусок побольше, отчего Рагосту становилось не по себе. Последний раз такое столпотворение он видел, когда садился на трон своего отца. Но тогда было проще, ведь все вокруг просто радовались, что война, наконец, окончена. Сейчас же все иначе, ибо за это время князья успели обрасти не только морщинами и лишним весом, но и тысячами своих мыслей и мнений, половина из которых были пропитаны лицемерием и нарциссизмом.