Губы шепчут

Чувства пташки

Дни быстро сменяли друг друга. Боги были добры, и лето в свое положенное время опустилось на земли, наполняя их свежестью, силой и жизнью. 

Хаармвин быстро спускался по винтовой лестнице, скользящей вдоль дворцовой стены западного крыла. Со звуком мягкой поступи его шагов смешивался только тихий шепот листьев, которые посмеивались от игривой щекотки ветра. Дышалось полной грудью. Хаармвин поправил на плече свой лук, и, ступив уже на мощеную камнем тропинку, направился к огражденной площадке для тренировок. Со всех сторон она была плотно скрыта от посторонних глаз густым плющом с красными цветками. Но и подглядывать было некому – только королевская семья и Селдримхар знали, что эта часть замка вовсе не пустовала.

Хаармвин остановился на выбранной точке, глядя на мишень, расположенную в двухстах шагах. Кроны деревьев услужливо прикрывали площадку от солнца. Не давая себе и пары секунд на раздумья, Хаармвин вытащил стрелу из колчана за спиной, наложил ее на тетиву, вскинул руки и выстрелил, не прицеливаясь. Оперение нежно огладило щеку, наконечник разрезал пространство и врезался в мишень. Прямо по линии насмешливого красного «яблочка». 

Хаармвин опустил руки и хмыкнул, глядя на свою неудачу. Скоро должна была состояться ежегодная ритуальная охота на золоторогого оленя, обитавшего глубоко в чащах Коэхала: существовало поверье, что в дань богу плодородия эльфы тысячелетиями однажды в год выслеживали редкого благородного зверя, чтобы принести его в жертву. Хаармвин, как сын короля и наследник трона, всегда присутствовал на охоте и старался попасть в оленя первым – это сулило меткому лучнику удачу. Поэтому Хаармвин всегда начинал подготовку, набивая руку на мишенях, хотя это было лишь формальностью – принца никогда не подводил его острый взор.

Хаармвин вздохнул и снова наложил стрелу на тетиву, на этот раз прицеливаясь, но уплывая мыслями куда-то далеко. 

Ита хорошо тренировалась в последнее время. Спокойствие, хорошее обращение и вкусная регулярная еда сделали свое дело – темная уже давно перестала походить на еле живой скелет, обтянутый кожей. У нее выпрямилась осанка, появились мышцы и округлости, темные волосы больше не походили на солому, стали лосниться как грива у благородного скакуна селиритас. Движения больше не были дерганными и робкими, появилась эльфийская грация, она перестала смотреть только себе под ноги и с удовольствием и любопытством принялась окунаться в окружающий мир. 

Ее проводником в него стал Селдримхар. С того момента, как Ита произнесла свое имя, ее сердце стало постепенно открываться старому эльфу. Хаармвину же оставалось довольствоваться только тем, что ему было позволено увидеть. Между ним и Итой ничего не изменилось, она все так же смущалась в его присутствии, словно забиралась в маленькую и неудобную, но знакомую и безопасную раковину. Принц же в полной мере осознавал, что подобное отношение заслужил: ему все еще и самому было странно и некомфортно оставаться наедине с полукровкой. Отгораживаться от нее было неправильно, конечно, он это понимал. Но даже ее имя… Ита. Оно было чужим для губ Хаармвина и нехотя выкатывалось из горла. Оно было непривычным для его ушей, словно резавшим своей простотой. Странным, чужеродным и как будто на самом деле никому не принадлежавшим. 

Тем не менее полукровка стала неотъемлемой частью его жизни. Они виделись каждый день. Хаармвин часто присутствовал на их обучении с Селдримхаром, который учил Иту языку эльфов. В какой-то степени ему было интересно слушать их разговоры. А его собственной задачей было привести темную в форму, помочь совладать с непослушным телом, тренировать и учить жизни эльфа.

Ита с удивительным усердием принялась заниматься всем, что только предлагалось. Ее ум словно истосковался по знаниям и новым для него открытиям. 

– Ответь мне, милая, – сказал как-то Селдримхар во время очередного перерыва в обучении: пусть Ита и хотела знаний, ее силы были очень малы и нестабильны, она быстро уставала и просила отдыха. Хаармвин в тот момент находился с ними и читал книгу, – если ты, конечно, не против. Я не могу понять одного: как удалось тебе сохранить ясность ума? Ты провела так много времени в изоляции от мира, людей и жизни, в темноте и отчаянии. Но посмотри на себя – твой разум чист и светел, готов для знаний. Ты быстро учишься новому и делаешь успехи. Что же тебе помогло? 

Ита, тогда еще тонкая, словно тростинка, посильнее запахнула вокруг себя шерстяную накидку – ей все время было холодно. Хаармвина заинтересовал вопрос Селдримхара, он поднял голову и, заложив страницу, обратил внимание к наставнику и полукровке. 

– Надсмотрщики были разными, – после недолгого молчания, собравшись с мыслями, ответила Ита. Ее голос был тихим, но из него уже пропала хрипота: только неделю назад слова словно раздирали когтями ее гортань и не хотели быть услышанными кем-то еще. – Менялись много раз за годы заточения: одни не обращали на меня внимания, словно я была частью стены; другие были жестоки. Но... Лучше всех я помню одного человека, его звали Голтби. В этом мире, наверное, не было более доброго со мной человека, – Ита посмотрела на Селдримхара, и кончики ее губ дернулись. – Ты напоминаешь мне его. Голтби никогда не заходил ко мне в клетку, только просовывал еду через прутья. Но он говорил со мной. Как с обычным человеком! Видел, что я могу понимать его, слушать, думать. Каждый вечер он оставался в темнице, зажигал свечу и начинал рассказывать. О том, что было, и том, чего не было. Его голос был низким, тихим, словно он рассказывал какую-то тайну только для меня. А иногда он задавал мне вопросы! – Ита опустила голову и снова чуть улыбнулась, вспоминая что-то. 

– Я боялась говорить много, боялась, что могу как-то его расстроить, и он больше не придет. Но все равно это было почти похоже на беседу. В моей голове уж точно! Однако больше всего я любила не разговоры. Не было большей радости для меня, чем время от времени появлявшаяся в его руках книга. Он приносил небольшие тома и читал мне вслух. Это было прекрасно! Он читал о сражениях и приключениях, о любви, о мире, о жизни, о счастье. Обо всем, чего не было у меня. Когда он уходил, я не могла сомкнуть глаз, потому что картинки прочитанного всплывали у меня в голове так ясно, что иногда казалось – все было со мной наяву. Эти книги помогали мне жить, помогали думать и мечтать!.. – Воздух кончился в ее легких, и Ите пришлось сделать небольшую паузу, чтобы перевести дыхание. Хаармвин уже совсем отложил книгу и, сидя на своем месте, подался вперед к полукровке, ловя каждое ее слово. Еще никогда он не слышал, чтобы она говорила так много и так искренне. Ита перевела дыхание и посмотрела куда-то сквозь Селдримхара, а восторг в ее глазах сменился печалью. – Мне казалось, что Голтби постарел слишком быстро, но, по его словам, он пробыл со мной почти сорок лет. Может, смог бы и больше, но надсмотрщик начал слепнуть. Как будет слепец нести ответственность за сохранение чудовища? Сначала он просто стал видеть хуже, перестал приносить книги, только рассказывал. За пару месяцев темнота полностью отняла у него правый глаз и начала пожирать левый. «Пташка», – так он называл меня, пташкой, – «Через пару дней я оставляю пост. Тебе досталась жестокая доля, но не поддавайся. Не становись тем злом, которым тебя считают. Не теряй надежды, видит Господь, тебе не придется вечно сидеть в этой темнице. Ты же пташка, а пташки должны наслаждаться свободой!». – Селдримхар протянул руку к ее лицу и аккуратно стер слезы, которые тонкими ручейками рассекли ее щеки. Ита удивленно дрогнула, явно не заметила, что начала плакать.