Гул-Гул-Гул

Глава 1. Город, который сушат солью

Если ехать вдоль побережья на север, туда, где асфальт постепенно теряет уверенность в себе и превращается в две колеи с травой посередине, рано или поздно упрёшься в знак. Знак когда-то был жёлтым. Теперь он цвета старого зуба, и на нём написано: «СОЛЯНОЙ МЫС. Нас. — 2 100 чел.». Кто-то давно исправил маркером двойку на единицу, а потом зачеркнул и её. Считать население Соляного Мыса — занятие для оптимистов.

Город стоит на длинном каменном пальце, вытянутом в море. С трёх сторон — вода, с четвёртой — болота и лес, в котором даже днём пахнет вечером. Над всем этим почти круглый год висит туман. Не тот романтичный туман с открыток, а плотный, солоноватый, липнущий к лицу, будто кто-то дышит тебе в затылок мокрым ртом. Старики говорят, туман приходит с моря. Ника Оболонь знала, что старики врут. Туман приходил не с моря.

Он приходил снизу.

Но об этом чуть позже.

Ника шла по улице Рыбацкой, засунув руки в карманы школьной куртки, и слушала, как под её кедами хрустит соль. Соль здесь была везде. Ею просаливали воздух, ею разъедало краску на домах, ею скрипели дверные петли и стариковские колени. Её родная бабка, Гелена Оболонь, говорила, что соль — это первое лекарство от нечисти и последнее лекарство от людей. Ника в детстве думала, что это красивые слова. Потом узнала, что бабка имела в виду совершенно буквально.

Семья Оболонь жила в Соляном Мысе дольше, чем сам город помнил себя городом. Оболони были узловязами. Так это называлось — не «экстрасенсы», не «ведьмы», не «целители». Узловязы. Люди, которые умеют завязать беду в узел и утопить в море, чтобы не мешала жить. Люди, которые слышат, когда в стене что-то плачет, и знают, каким именно словом это заткнуть.

Ника всё это умела. Точнее — должна была уметь. По праву крови. Но у неё, шестнадцатилетней, всё выходило криво: узлы распускались, слова застревали в горле, а бабка смотрела на неё с тем особым выражением, которое взрослые приберегают для внуков, разочаровавших их не поступком, а самим фактом существования.

— Ты слушаешь солью, а надо кровью, — говорила бабка. — Соль — она снаружи. А оно всё — внутри.

Ника не понимала. И, честно говоря, не очень хотела понимать. В шестнадцать лет хочется совсем другого: чтобы туман наконец рассеялся, чтобы приехал автобус, который увезёт тебя отсюда навсегда, и чтобы никто больше не смотрел на тебя, как на неисправную наследницу семейного ремесла.

Единственное, во что Ника верила всей своей упрямой душой, — это в тени. В то, что живёт в старых домах Соляного Мыса, в затопленной консервной фабрике на краю мыса, в колодцах и подполах. Она их чувствовала с детства — холодное, влажное присутствие, от которого волоски на руках вставали дыбом. Она знала: духи есть. Проклятия есть. Мёртвые не всегда уходят, а некоторые вообще никогда не приходили в человеческий облик — они всегда были такими, всегда голодными, всегда рядом.

А вот во что Ника не верила категорически, с презрительным фырканьем и закатыванием глаз, — так это в весь этот космический бред. Пришельцы. Летающие тарелки. Огни в небе. Люди в чёрном. Сигналы из глубин Вселенной. Всё это она считала выдумкой людей, которым не хватило смелости бояться настоящего. Настоящее — оно снизу, из земли, из воды, из тумана. А небо — оно пустое. Всегда было пустым. В небе нет ничего, кроме дождя, который собирается пролиться на её голову ещё до того, как она дойдёт до школы.

Так думала Ника Оболонь ровно до того четверга, когда всё пошло к чертям.

Она свернула с Рыбацкой на площадь — если можно назвать площадью пятачок мокрого асфальта между магазином «Продукты. Соль. Наживка» и памятником неизвестному рыбаку, у которого волны давно съели лицо. И тут она увидела его.

Он стоял на ящике из-под рыбы, размахивал распечатанными листами и кричал в туман, обращаясь к трём собравшимся: старику Прокопу, его собаке и почтовому ящику.

— …И я вам говорю: сигнал идёт с холма! Каждую ночь, в три часа семнадцать минут! Я записал! У меня есть спектрограмма! — он потряс листком, на котором действительно было что-то нарисовано. — Это не помехи! Это не ваша дурацкая радиостанция, которую закрыли сорок лет назад! Это они!

— Кто «они»? — уныло спросил старик Прокоп, больше из вежливости.

— Гости, — сказал парень, понизив голос до драматического шёпота. — Те, кто наблюдает за Соляным Мысом сверху.

Собака старика Прокопа зевнула.

Ника тоже почти зевнула. Она знала этого клоуна. Его звали Артём Гудин, и он учился с ней в одном классе, хотя «учился» — это громко сказано; в основном он спал на задней парте после бессонных ночей, проведённых за прослушиванием радиошумов. Весь класс звал его Радаром. Не то чтобы по-доброму. Радар был из тех, кто носит на шее самодельный детектор из деталей старого приёмника, ходит в наушниках, к которым не подключена музыка (он утверждал, что «ловит фон»), и способен полтора часа объяснять, почему у любого сгоревшего трансформатора в городе есть «космическое объяснение».

Отец Радара когда-то работал на той самой закрытой радиостанции на холме — на Радиокургане, как его звали местные. Потом станцию закрыли, отец уехал «искать правду» и не вернулся, а мальчик остался с этой правдой один на один и, кажется, слегка на ней помешался. Ника об этом знала. Весь город об этом знал. В Соляном Мысе все знали про всех — это была единственная форма развлечения, оставшаяся после закрытия кинотеатра.

— Гудин, — окликнула его Ника, проходя мимо. — Ты бы слез. Дождь идёт. Твои бумажки размокнут, и Вселенная останется без свидетеля.

Радар повернулся к ней. У него было узкое лицо, вечно приподнятые в удивлении брови и глаза, которые смотрели чуть мимо тебя — будто он всегда прислушивался к чему-то за твоей спиной. Обычно это раздражало. Сегодня Ника поймала себя на мысли, что это ещё и немного жутко.

— О, — сказал он без особого энтузиазма. — Оболонь. Внучка местной колдуньи. Пришла посмеяться над наукой?

— Это не наука, — сказала Ника. — Это ты стоишь на рыбном ящике и орёшь в туман.