Гульба осенних полнолуний (роман)

Две половины Франчески

Обычно цельная, не терзаемая противоречиями натура Франчески раздвоилась. Одна половина стенала: “Будь что будет! Скорее бы уже следующая гульба! Пускай нас забирают куда угодно и делают с нами что хотят, лишь бы не мучительная неопределенность!”. Вторая половина возмущалась: “Должен же быть хоть какой-то выход! Надо продолжать его искать, не сдаваясь ни на секунду!”.

Она вернулась к себе в комнату, постояла напротив зеркала. Порезы вроде неглубокие. Медсестра сказала, что даже царапина на скуле скорее всего заживет, не оставив после себя заметного шрама. Но видок все равно жуткий. И на шее йод и пластыри, и на руках… Хм, а ведь это повод позвонить домой.

Та половина Чески, что стремилась найти выход, временно одержала верх. Девушка помчалась в канцелярию и попросила разрешения воспользоваться телефоном. Секретарша сначала хотела спросить, зачем – воспитанниц не подпускали к аппарату без очень уважительной причины. Однако рассмотрев ранения Чески, сотрудница молча закрыла рот и кивнула. В выходной ей было особо нечем заняться, поэтому она бесцеремонно пялилась на гостью и даже не делала вид, что не станет подслушивать.

Так. Надо быть осторожной. Были как минимум две причины, почему Франческа не могла рассказать родителям правду. Во-первых, эта любопытная грымза рядом – кто знает, не играет ли она на стороне колдунов. Во-вторых, отец и мать категорически не примут такую правду. Они разозлятся, отругают дочь, обвинят ее саму во всех ее бедах и бросят трубку. Придется ловко лавировать по ходу разговора…

Родители Франчески были юристами – людьми уважаемыми и в какой-то степени зажиточными, но не настолько успешными, чтоб стать по-настоящему богатыми и знаменитыми. Отец работал в компании, которая сдавала в аренду уборочное оборудование. Мать трудилась на благо фирмы, которая строила и содержала складские помещения. Оба целыми днями составляли и проверяли договоры, отчитывались начальству о достижениях и проблемах, контролировали нижестоящих сотрудников. Приходя домой, продолжали обсуждать свои извечные иски, кодексы и отчеты.

От Франчески они всегда ждали лишь одного – докладов об отлично выполненных заданиях. Получила высший балл за контрольную, провела генеральную уборку в своей комнате, научилась самостоятельно печь пироги – молодец. Едва дочь заводила разговор о чем-то, что не вписывались в узкую, давно ей осточертевшую колею рутины, мать и отец повышали голоса и начинали по очереди одергивать ее. Они затюкали Франческу так, что та уже лет шесть не делилась с ними своими настоящими мыслями и эмоциями. Притворялась, что интересы и цели у нее такие же, как у них – а не как у юной, яркой, талантливой личности. Говорила шаблонно, лишь бы отвязались – и родителей это устраивало. Между двумя поколениями семьи образовалась пропасть, которую старшие старались не замечать.

– Ал-л-ло? – трубку взяла мать. Она противно растягивала букву “л” в этом слове, словно подчеркивая свое пренебрежение к собеседнику.

– Привет, это я.

– О, привет! Что случилось?

Франческа сглотнула. Секретарша на краю ее поля зрения поерзала на стуле и склонилась вперед, вся превратившись в слух.

– Со мной произошел несчастный случай. Когда я делала домашние задания у себя в комнате, в окно врезалась бешеная птица, меня засыпало осколками.

– Что-о-о? – взвизгнула мать.

Ческа представила, как та стоит у стены гостиной, возле тумбы с телефоном, смотрится на себя в зеркало и по привычке гладит свободной рукой витой шнур.

– Честно говоря, я сама не понимаю, как такое могло произойти, – залепетала Франческа. – Я сразу же сообщила руководству, они приняли меры… – она вспомнила, что эта фраза успокаивает родителей лучше валерьяны.

– Какой позор!

На заднем плане заскрипели ступени – отец услышал драму супруги и спускается со второго этажа. Родители Чески никогда не путешествовали, не ходили на мероприятия, не тратили деньги на развлечения. Благодаря этому они накопили денег на небольшой коттедж в огороженном поселке на окраине города и очень этим гордились. Они намеренно ничего не делали со скрипящими паркетными досками, потому что им казалось, что этот звук придает жилью респектабельность.

– Медсестра объяснила, что недалеко от нас работает токсичное предприятие. Птицы клюют его ядовитые отбросы и сходят с ума.

– И врезаются в стекла добрым людям? – фыркнула мать. – Быть такого не может. Ты что-то натворила! Что-то непозволительное!

– Если нужны детали про токсичные отходы, могу попросить медсестру перезвонить тебе, – Ческа понимала, что дело шло к конфронтации, что было бы крайне нежелательным развитием событий.

– Пусть она перезвонит только если твоей жизни что-то угрожает, – мать отчаянно боялась общественного порицания или, того хуже, осмеяния. Чем меньше людей втянуто в двусмысленную ситуацию, тем лучше.

– Нет, моей жизни ничто не угрожает. Но я чувствую себя неважно и полагаю, что мне может потребоваться госпитализация, – чтоб хоть как-то смягчить мать, девушка переключилась на милый ее уху канцелярский стиль общения. Однако трюк не подействовал.

– Ты полагаешь или в медпункте так сказали?

Скрип паркета стих. Отец тоже подошел к тумбочке и навис над ухом жены.

Франческа замешкалась. Медсестра вряд ли бы подтвердила, что раненую нужно положить в больницу – ведь Ческа сама уверяла ее, что чувствует себя сносно.

– Жаль, я не могу тебе показать, какие царапины у меня на лице и шее…

– Ах, дело всего лишь в царапинах? – у матери отлегло от сердца. – Тогда все прекрасно. Я сначала неправильно тебя поняла…

– Может, я все-таки к вам приеду? – Ческа обеими руками вцепилась в трубку. Секретарша сидела не шевелясь и не сводила с нее глаз.

– Зачем? Пропускать занятия ради царапин? В твоем возрасте учеба должна быть главным приоритетом.

Эх. В присутствии посторонней Франческа не могла внаглую врать о своем состоянии. К тому же, она догадалась, насколько нежелательно было для родителей ее появление в городе в разгар учебного года. Если бы кто-то из знакомых увидел ее в потрепанном виде на улице или, хуже того, в клинике, поползли бы слухи. Они бы не навредили родителям, но подмочили бы репутацию безупречной семьи, которую те годами лелеяли.