Гусарское заклятие.

Глава 1.

Глава 1.

«Как меня выдали шпаге и судьбе»

Меня зовут Арина Родионовна. Да-да, без шуток: Родионовна — бабушка постаралась.
Когда я в восемь лет впервые спросила, почему меня зовут как няню Пушкина, бабушка, обнимая меня своей крепкой как утюг рукой, сказала:
— Потому что Арина Родионовна — это не просто имя. Это характер. А характер — это то, что остаётся, когда косметика смылась, а платья висят на стуле.
С тех пор платья действительно в основном висели на стуле (или на спинке стула, или в шкафу, где им самое место), косметика жила в чужих косметичках, а характер… ну, он со мной.

Бабушка была фанаткой Пушкина, знала наизусть не только «Я вас любил…», но и такие куски из «Бориса Годунова», от которых у меня в детстве слипались мозги, как варенье с хлебом. Её звали Евдокия Родионовна (чувствуете линию?), и в девичестве у неё был брат Родион. Поэтому, когда у моего папы — рождённого и записанного как Родион — родилась дочь, бабушка гордо заявила:
— Имя ей — Арина. Отчество — Родионовна. И ничего смешного, это будет красиво звучать, когда она станет великой женщиной.
Папа смущённо усмехнулся, мама покивала, а я… а я лет до десяти думала, что должна вырасти и стать то ли балериной, то ли космонавтом — просто чтобы оправдать «красивое звучание».

Смешно, конечно.
Сейчас мне тридцать, и если я чему и научилась, так это красивым поворотам корпуса и честным выпадениям в сторону того, что действительно люблю.

---

Я росла пацанкой. Не в смысле «стриженая наголо и в чужих ботинках», а в смысле «мне лучше там, где бегают и спорят». Двор у нас был такой, как будто его строили специально под «казаки-разбойники»: три проходных арки, два «секретных» сарая и стадион через дорогу. Лет с восьми я играла в «разбойников» лучше всех — у меня была логика (спасибо бабушкиным шахматам) и ноги (спасибо маме, которая таскала меня в бассейн «чтобы спина ровная была»). А потом мы нашли на чердаке старый детский лук — игрушечный, но упругий. И началось.

— Девочки в куколки играют, — говорила тётя с первого этажа.
— Девочки — это обобщение, — отвечала я и стреляла пластиковой стрелой в «разбойника» Витьку, который потом добровольно носил мои учебники до дома.
— С характером, — кивала бабушка. — Арина Родионовна.

В одиннадцать мы сделали «профессиональный» лук из чего-то вроде стеклопластика и тетивы от чего-то вроде непонятного. Он был кривой, как судьба, но стрелял. Я научилась чувствовать, где у меня лопатка, как работает спина, как держать кисть. И да, конечно, я промахивалась. И да, конечно, мы спорили на мороженое. И да, конечно, я выигрывала часто — но не всегда. Это «не всегда» учит лучше, чем любая победа.

А потом пришло фехтование. Тут, конечно, сыграла бабушка. Она посмотрела на мои коленки, вечно сбитые, на ещё один обломанный ноготь и сказала:
— Доченька, всё это прекрасно. Но если ты будешь только воевать во дворе, ты вырастешь дворовой королевой. А я хочу, чтобы ты была королевой внутри. И повела меня в секцию фехтования.

Первый урок я помню так, как помнят первую действительно важную встречу. Зал пах резиной и металлом, в углу лежали маски, как головы чужих роботов, а тренер — жилистый мужчина с усталыми глазами — сказал:
— Фехтование — это не драка. Это разговор. Только быстрый.
Я тогда не знала, что он будет прав про всю мою жизнь.
На второй неделе мне дали в руки шпагу. На третьей — я впервые прошла «укол». На четвёртой — впервые расплакалась от злости, потому что проиграла девчонке, у которой всё получалось гладко, как у меня волосы в дождь. На пятой — впервые выиграла у неё, и это было не триумфально, а ровно. Я поняла: работает то, что делаешь каждый день. И стала делать.

Со временем фехтование стало не просто хобби. Я ездила на соревнования (не олимпийские, конечно, местные, региональные — но адреналин настоящий), поднималась в пять утренних, слышала от тренера: «пятка! корпус!» и слышала от себя: «ну давай ещё, через трёх — отдых». Я не была гением, была упрямой. Иногда упрямство — лучший талант.

Конный спорт пришёл позже — как роман, начавшийся со вздоха. Меня однажды вытащили друзья: «ну поехали, будет весело». Я села в седло и поняла, что лошадь — это не велосипед. Она дышит. Она смотрит на тебя и понимает больше, чем ты говоришь. Первые пару месяцев я была очень скромной: «шагом, пожалуйста, рысью — давайте потом». Потом — чуть смелее. Но конный спорт мы не раскрутили в серьёз. Вечно мешала учёба, работа, жизнь. Остались прогулки по выходным и две фотографии «я в шлеме, как гриб».

А вот юбки, косметика и украшения… тут я была «плохой женщиной». Тени? Спасибо, не сегодня. Юбки? Если надо — надену, но в душе буду считать секунды. Украшения? Пожалуйста, без них я себя лучше слышу. Я не была против красоты, просто моя красота сидела в упругой спине, чистом лице и честном взгляде. Когда это понимаешь — жаль тратить время на ожерелья, которые тяжелее, чем свобода.

---

Про «дружила с ребятами» тоже не миф. У меня были подруги — умные, добрые, разбирающиеся в важном (например, зачем сушить волосы перед сном). Но спорить мне было интереснее с мальчишками. Они быстро расставляли границы, где можно, а где нельзя; железно держались за «своё мнение»; и так же честно сдавались, когда «их порвали по фактам». С девчонками порой приходилось быть деликатнее. С мальчишками — быстрее. Мне подходило «быстрее».

В университете я училась на прикладной лингвистике (да, звучит солидно; на деле — много текста, немного формальной логики, море кофе и десятки «курсовиков» с дедлайном «вчера»). Работа — редактором и немного научпопчиком: я умела объяснять сложное человеческим языком, не растекаясь мыслью по древу. Для тренажёра с именем «жизнь» это полезнее, чем умеют оценить HR-анкеты.

Соревнования, тренировки, несколько странных свиданий («давай ты перестанешь делать вид, что тебе интересна моя машина, а я перестану делать вид, что мне интересно, как ты держишь бокал») — я шла по жизни как по дорожке для разминочного кросса: ровно, без рекордов, но с дыханием. И всё было бы так же ровно, если бы не одна из тех встреч, к которым готовиться бессмысленно.