Гувернантка для троллей.

Глава 5.

Союз, пироги и письмо

Утро в доме Вель начиналось со звуков, которые быстро становились привычными: лёгкий треск печи, шорох шагов по каменному полу, запахи муки и жареного лука, которые пробирались в комнаты раньше, чем лучи солнца. Я лежала на кровати и слушала — за дверью кто-то активно шептался. Конечно же, дети.

Их вчерашний союз со мной, клятвенно закреплённый пирожками и смехом, ещё не значил, что они перестанут испытывать меня на прочность. Проверять границы — в их крови.

Я встала, пригладила волосы и пошла на кухню.

---

Тихон, как всегда, был у плиты раньше всех. Его руки двигались чётко и спокойно: нож скользил, зелень ложилась ровными кучками, в воздухе витал аромат свежего теста и трав. На столе меня ждала миска с мукой и дрожжами — молчаливое приглашение к бою.

— С утра тесто, к вечеру союз, — пробормотала я.

Тихон ухмыльнулся и протянул мне кружку с кофе, словно говорил: «Посмотрим, кто кого».

---

Дети ворвались вихрем.

Тори первым: волосы дыбом, глаза горят янтарём, рубашка перекошена, будто он сражался с ней на кулаках и проиграл. За ним Гата — аккуратная, серьёзная, но коса уже ползла на свободу.

— Мы хотим пироги! — громко заявил Тори. — С мясом!

— И с ягодами, — добавила Гата, и в голосе её прозвучала уверенность министра финансов. — И чтобы сами.

— Хорошо, — сказала я. — Но условия знаете. Один пожар — и союз пересмотрен.

— Будет честно, — кивнула Гата.

И я почувствовала: слово «союз» прозвучало серьёзно, будто подписано кровью.

---

Мы месили тесто. Я руками, дети — магией. Гата управляла водой, вытягивая тонкие струйки прямо из воздуха и добавляя их в муку так осторожно, словно рисовала узоры. Тори, конечно, пытался ускорить процесс, разогревая тесто ладонью. Оно начинало подниматься быстрее, чем нужно.

— Не вулкан, а пирог, — сказала я и стукнула его ложкой по пальцам.

Он засопел, но подчинился.

Кухня дышала праздником: мясо с луком, ягоды с сахаром, тесто — тёплое, живое. Дети визжали, когда первые пирожки начали румяниться, а Тихон даже позволил себе улыбку.

---

Вошла Грета. Величественная, строгая, но глаза её были усталыми. В свете лампы её зелёная кожа казалась мягче, чем обычно. Она посмотрела на стол, на детей, на меня и тихо вздохнула.

— Союз заключён, — сказала она.

Села рядом и раскрыла альбом. На страницах — Каэль: с детьми, один, в парадной форме. Её пальцы задерживались на снимках дольше, чем нужно.

— Он похож на вас, — сказала я.

— И на вас тоже, — неожиданно ответила она. — Упрямством.

По спине прошёл холодок. Это было признание и приглашение в дом.

---

После обеда мы пошли в лавку.

Город жил своей жизнью: на каменной мостовой звенели копыта, рынок пах хлебом и специями, из кузни тянуло горячим железом. Дома были высокие, строгие, но с окнами в пол; резные двери поднимались, будто хотели тянуться к небу.

Люди оборачивались: на Грету — с уважением, на детей — с любопытством, на меня — с осторожностью.

В лавке мы расставляли витрины. Я делала это по памяти земных кафе: уютные столики у окна, мягкий свет, витрины островками. Тихон поставил пробный кувшин «Яблочного жара», Клён ворчал про расходы, а дети спорили, где устроить «угол для сладостей».

И вдруг у двери появился человек. Высокий, в плаще, лицо скрыто тенью. Он не заходил, только смотрел. В руках у него был конверт.

Я шагнула к нему.

— Вы к нам?

— Письмо, — ответил он глухо.

Положил конверт на прилавок и ушёл.

---

Конверт был запечатан знаком рода. Руки Греты дрожали, когда она вскрывала его. Бумага знакомая, чернила те же, что в альбоме. Но слова…

«Мама, не ищи меня. Береги детей. Всё под контролем. Ваш Каэль».

И ниже: «Я надеюсь, они будут помнить мои пироги».

Мы переглянулись. Каэль никогда не пёк пирогов. Никогда.

Грета сжимала лист так, что побелели пальцы. Дети смеялись и ели пирожки, ничего не понимая. А я знала: это начало.

Дом замер. Стены слушали. И впервые я услышала в их дыхании тревогу.

Конверт лежал на столе, словно камешек, который кто-то тихо бросил в гладь воды: круги пошли не сразу, но когда пошли — докатились до каждого угла. Тихон машинально переставил кувшин с «Яблочным жаром» дальше от края; Клён, который всегда держит лицо ровным, впервые ошибся в суммировании и ещё раз пересчитал свои колонки. Дети, довольные пирогами, перевели взгляды с тарелок на нас, но в их глазах тревоги не было — они отреагировали на нашу тишину чужой, ещё непонятной настороженностью.

— Это не его рука, — очень тихо сказала Грета, как человек, который столетиями знает каждый изгиб буквы в своём роду. — Чернила — те же. Бумага — наша. Но рука — нет.

— И фраза про пироги, — добавила я. — Он их не пёк. Он — покупал. На той старой фотографии в альбоме — вон у него бокал, смех, дети на плечах, а на столе булочки. Он бы написал «наши пироги», если хотел бы сказать «домашние». А тут — «мои».

— Или он пишет там, где хочет забыть про нас, — ровно ответила Грета. — И ошибается в словах намеренно, чтобы мы поняли, что это… — она не договорила.

— Плохая игра, — подхватила я. — Как мы можем проверить печать?

— Печать настоящая, — Клён повернул конверт, брови сошлись. — Воск ещё тёплый — принесли недавно. Но на ободе — едва заметная грань, как у штампа, который подточили. У родовой печати такой кромки нет.

— Вы хотите сказать… — я замолчала. У ребёнка на подошве капля чернил — он наступил в наш разговор. Тори приподнял ногу, уставился.

— Я вступил в… письмо, — сообщил он шёпотом, будто это должность.

— Молодец, — сказала я тем же тоном. — Теперь у нас будут улики. Пошли руки мыть. И — ни шагу из лавки, понятно? Ни шагу.

— Мы не маленькие, — буркнул он.
— А лавка — новая, — отрезала я. — И вы — первые, кто её охраняет. Не подведите.