Гвендарлин. Сигнал

Глава 2. Соседка по комнате.

Четвёртый день ноября действительно был важен для приюта. Но не для Виктории. Она, несмотря на то что присутствовала на большинстве праздников, не любила их. Девушка не ждала поздравлений и сама не делилась тёплыми словами о славном дне. Она не видела в них смысла. Просто не могла радоваться и отвлекаться на веселье, как её сверстники. Да и не с кем было делить важные моменты, о которых не устают говорить.

Так, глядя на себя в отражении, девушка не находила повода для улыбки. Иногда она осознавала, что внутри неё существует грусть по какому-то поводу. У Виктории не было друзей, родных и близких, которые могли бы взять её за руку и потянуть в общий поток. Все плыли в одном течении, и она бы поплыла с ними. Возможно, именно поэтому иногда она чувствовала свою неполноценность.

Она помахала рукой перед лицом, прогоняя черную муху, что села на щеку. Так она ощущала подобные мысли. Они были невыносимыми и противными. Существовали где-то внутри, но совершенно не были нужны.

Наконец она вновь почувствовала себя в своём потоке. Течение Виктории отличалось от других. В мире для неё было очень много бессмысленных и пустых вещей и очень мало по-настоящему важных. Она не любила снег, дурацкие игры и картошку. Ей было важно побыть одной как можно дольше, вдали от общества и навязанных ей правил.

Она не понимала своих сверстников, их мечты и желания. Считала семью обузой для человека и усмехалась, глядя на то, как ребёнок покидает приют в компании мамы и папы. Это было для неё дико — жертвовать собой и своей свободой ради любви и одобрения другого человека. Родители, друзья, люди дурно влияли друг на друга. Они не принимали, принуждали подстраиваться, меняться или лицемерить.

Без сомнений, в голове Виктории возникали мысли и о другом. Не завидует ли она этим детям? Не счастье ли в этом мире — быть окружённым любовью? Всё было в её голове, но, без исключений, каждая мысль вела к первоначальной. В конце концов, жизнь девушки оправдывала это видение. Течение само несло её, не позволяя свернуть в другую сторону.

Отражение осталось прежним, только тело стало старше. За несколько лет Виктория изменилась в лучшую сторону, унаследовав хорошую генетику своей матери. Локоны, волнами спадая за плечи, становились всё длиннее и насыщеннее. Глаза становились всё глубже и осмысленнее, словно успели увидеть целый мир. Только они были не такими тёмными, как когда-то у Марии, а болотного зелёного оттенка.

В зеркале стояла девушка, задумчиво оценивающая своё тело. Семнадцатилетие, как колокольчик, прозвенело в её жизни, приглашая в мир взрослых. Какой она будет: хорошей или плохой – оставалось только догадываться.

Комната сироты была среднего размера. Внутри свободно размещались две кровати с высокими железными изголовьями. Между ними аккуратно лежал плотный плетёный ковёр. Он был небольшим и порой мог скользить под матрасами девочек.

Между спальными местами было небольшое окно. Оно выходило во двор приюта и пропускало очень много света, который рассеивался по светло-серым обоям с белыми пионами. На деревянном полу быстро оседала пыль. Иногда она была заметна повсюду.

В комнате также были небольшие тумбы. В них девочки хранили мелочи, всякий хлам, который смешивался в кучу после первой же уборки. Порядок в них соблюдался едва. Он отсутствовал и в учебниках, и в одежде, которая валялась в ожидании своих хозяев. Иногда в последнюю минуту кое-что доставалось со дна этого безобразия.

Огромный шкаф из тяжёлого дерева тоже был забит. То, как в нём были размещены принадлежности воспитанниц, нельзя было назвать аккуратным. Всё было вперемешку так, что никто не понял бы, где вещи Виктории, а где – Белен.

Соседка по комнате не раз просила проявить уважение к её труду и не портить наведённый ею порядок. Но разве Виктория слушает кого-либо? Нет. Она неисправима.

Но порой даже она уставала что-то искать в вечном бардаке. Вот и сейчас, разгребая разноцветные ткани одежды, Виктория пыталась найти своё единственное вечернее платье — тонкое, с блёсками и оранжевого цвета.

Рука сразу почувствовала знакомую текстуру. Сколько раз она царапала пальцы этим нарядом, она устала считать. В последний раз он был на ней в августе, во время Большой недели. Это была уже третья по счету ежегодная неделя.

За три года некогда длинное в пол платье теперь стало до голени. Оно немного облегало фигуру и оголяло руки. Но все равно смотрелось хорошо, будто так и должно быть. Кто увидел бы Викторию в этом наряде впервые, не подумал бы, что он не новый. Казалось, что его только для этого и покупали.

Выдохнув, Виктория продолжила рассматривать зеркало комода. Оно было не во весь рост, что не позволяло оценить образ полностью. Но это не помешало девушке почувствовать, насколько она выглядела жалко.

Следующими были попытки найти хоть что-то в себе, что могло бы помочь ей спуститься в зал. Однако это лишь усилило её и без того слабое желание сделать это. Решив не думать о том, как она будет выглядеть среди незнакомых и малозначимых для неё людей, Виктория вздохнула.

Мало-помалу она собралась с духом и, не думая о том, что явиться на торжество самой последней, надела на голые ноги балетки. Расчесала волосы и убрала передние пряди заколками за макушку. Только собравшись покинуть уже душную комнату, она внезапно уставилась на комод.

На нём не было ничего примечательного. Самой крупной из вещей оказалась шкатулка. Светлая и лёгкая, она совершенно не подходила к тяжёлой и тёмной атмосфере комнаты. Хотя Белен и пыталась стилизовать помещение под себя, её сущность оставалась прежней, мрачной.

Несмотря на множество ярких цветов и белых с тёмными пятнами, именно вещь Белен заставила Викторию замереть в немом взгляде. Она понимала, что происходит с ней. И раньше не удавалось совладать с этим диким желанием взять что-то чужое, утолить жажду. Так и сейчас не получалось избавиться от мыслей и наконец принять то, что ничего не произойдёт, если не взять это в руки.