И был им сон...

Глава 5

Когда прозвучали эти слова, он увидел, как вспыхнули Олины глаза и ответная улыбка озарила ее лицо. Она верила, что будет так, она знала, что он всем им покажет! «Ниче се, — услышала она Ленкин голос, — а мальчонка-то крут не по годам!», но не обратила на это никакого внимания, прикованная взглядом к его глазам.

Прозвучали первые аккорды, и над залом поплыли слова популярного медляка:

Там, где клен шумит над речной волной,

Говорили мы о любви с тобой… [1]

Егор остановился перед Ольгой и, широко улыбнувшись, тихо и весело произнес:

— Потанцуем?

Та, будто опомнившись от нахлынувшего на нее наваждения, как-то вздрогнула сразу всем телом, оглянулась на подруг и вновь, на этот раз удивленно, уставилась на него, словно не узнавая еще пару минут назад скованного мальчишку и сомневаясь — он ли это, не подменили ли? Но протянутую руку приняла, и Егор вывел ее прямо в центр зала. Прямо в самый центр и никак иначе. Потому что это их музыка, их вечер, их танец, их жизнь. Все остальные — просто зрители. Пусть все видят,   смотрят и завидуют. Пусть обсуждают или  валят отсюда на хрен, пусть вообще делают все, что хотят. Для него сейчас их нет, вообще никого, есть только она одна — самая совершенная во времени и пространстве. Есть прекрасная музыка и красивые слова, есть ее блестящие восторгом глаза, есть кружащий голову запах волос и тепло ее руки, что еще надо для счастья? Абсолютно ничего, ибо и без того всего в избытке. Это вам каждый влюбленный скажет.

Напомню, это был всего лишь второй танец этого вечера. В это время народ обычно в большинстве своем топчется по углам, только приглядываясь и строя планы. Поэтому, так уж вышло, они оказались одни посреди огромного зала, и абсолютно все глаза устремились на их пару.

***

И Ольге вдруг показалось, что они танцуют не в центре школьного зала, а посреди целого мира, и весь он с удивлением, восхищением и завистью смотрит на них. Слепяще зажглись невидимые никому, кроме нее одной, гигантские софиты, а на сцену, вместо их откровенно слабенького школьного ансамбля, вышли — она это видела словно во сне и одновременно наяву — музыканты группы «Eagles». И после волнующего гитарного вступления под мерцающим яркими звездами небом, в которое превратился лепной потолок, прозвучали слова известной всему миру и, конечно,  самой любимой Олиной песни «Hotel California»:

On a dark desert highway

Cool wind in my hair…[2]

Голова у Ольги закружилась, и она поплыла среди звезд вместе с этим проникновенным голосом на волне берущего за душу гитарного перебора, стараясь лишь покрепче держаться за Егора, потому что было все же немножко страшно лететь среди этих мерцающих огненных шаров, и еще потому, что ощущение его близости оставалось единственной привязкой к реальности. А восторг переполнял все ее тело — от макушки до кончиков пальцев на ногах, пронзая мягкими молниями где-то внизу живота. Так, что она вдруг физически почувствовала приближение изумительной и жаркой волны на пике чувственности, хотя и не понимала еще, что это такое. И только это непонимание и удерживало ее на самой грани, заставляя балансировать   на пике наслаждения, не срываясь в пропасть безумия, когда ты, падая в эту бездну, выплескиваешь в крике все — от пылающего восторга до горького сожаления о том, что наслаждение не вечно. Так могла бы Оля описать свои чувства, если бы была в состоянии их понять. Но иногда именно непонимание добавляет остроты нашим переживаниям счастья.

***

А в это же самое время Егор, не переставая удивляться тому, что делает, совершенно естественно и уверенно, как будто отработанным миллион раз движением, обнял Ольгу за талию и мягко притянул хрупкое тело к себе. Она, кажется, немного даже шокированная его поведением, не оттолкнула, не посмела, но, наоборот, доверчиво прижалась к его груди. И вот они поплыли в обнимку на глазах у всего зала под звуки песни, ставшей хитом. Впрочем, «новый» Егор времени зря не терял. Почти зарывшись лицом в ее волосы, вдыхая и впитывая в себя их волнующий запах, наполняясь им, как батарейка энергией, он шептал:

— Я люблю тебя, Оля! Оля! Я тебя всегда любил, очень давно, целую жизнь или даже две. Но боялся подойти к тебе. Ты знаешь, когда кого-то очень сильно любишь, всегда так страшно подходить, потому что боишься услышать отказ, увидеть презрение и равнодушие в глазах любимой. Уж лучше пребывать в неведении, мечтать и не терять надежды. И сегодня вдруг случилось чудо, ты подошла ко мне сама, первой! Этого не могло быть, но это произошло. Я поначалу очень сильно растерялся, потому что не мог поверить в свое счастье. Ты меня извини, пожалуйста, это я от неожиданности повел себя как полный идиот. Я тебя сегодня провожу, хорошо?

Она кивала, молча и очень серьезно слушая заливавшегося соловьем Егора, прижимаясь к нему неожиданно близко и наслаждаясь этой близостью. Она слушала, правда, по ее туманящимся глазам было непонятно, слышала ли. Но разве важны слова? Конечно нет! Важны интонации и щекочущее ухо дыхание, а смысл сказанного она и так знала — сердцем. Он же, удивляясь, откуда берутся эти слова в нем, говорил   без остановки. Тот, второй Егор, который восьмиклассник, испуганно сжался где-то в самом углу сознания и смотрел на происходящее так, как смотрят увлекательное кино, не веря, что все происходит на самом деле, и боясь, что вот сейчас его обнаружат в этом  углу и выгонят, не дав досмотреть самое интересное.

И весь вечер Егор не отпускал ее руки — они то танцевали, то просто стояли рядом, держась друг за друга, словно боясь потеряться в этом огромном и чужом мире — два родных, нашедших друг друга человека, две половинки вечность назад распавшегося единства. Боясь, что, отпустив любимую руку, они упустят и что-то очень важное и неповторимое. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, отказываясь верить, что все это происходит с ней на самом деле, и одновременно понимая, что без него умрет. И от этого ей хотелось сразу и смеяться, и плакать, все эмоции перепутались и кружили ее юную голову, словно на некой сказочной карусели.