И был им сон...

Глава 6

Егор долго не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок, вновь и вновь переживая события прошедшего дня. Картинки этого вечера одна за другой всплывали перед его глазами, вызывая восторг и томление плоти. Ну какой сон в таком состоянии, сами посудите?

Он думал о том, откуда взялась у него эта уверенность в себе, ведь он мог только мечтать о таком свидании? И как он только решился? Вот бы никогда о себе не подумал… Нет, конечно, как всякий подросток (да и взрослый), в своем воображении он именно таким себя и представлял, но мечты чаще всего так и остаются лишь мечтами. Реальность практически всегда очень далека от фантазии. Но сегодня мечта и реальность совместились, разве только одно это не удивительно?

Заснул Егор далеко за полночь, естественно, как любят говорить поэты, с ее именем на устах. И был ему сон.

***

Он лежал на чем-то одновременном мягком, упругом, теплом, бесконечно огромном и живом. И в то же самое время он качался на легких волнах бескрайнего океана. Высоко в небе горели яркие южные звезды. И они же были вокруг него — вверху, внизу, по бокам. Откуда-то сверху Егор смотрел на себя, лежащего на водах океана и любующегося звездами. Он был здесь и там одновременно. Как то и бывает во снах, это не казалось ему необычным. Кто-то нежно провел рукой по его щеке, и он повернул голову. Рядом лежала Ольга и одновременно не она. Лакшми, вспомнил Егор, это моя жена и ее зовут Лакшми[1].

— О чем задумался, супруг мой возлюбленный? — спросила его Ольга-Лакшми своим приятным мягким голосом с легкой, еле уловимой хрипотцой. Ее волосы простирались меж звезд, сливаясь с ними и составляя то, о чем Егор, лежа на океанских волнах и глядя вверх, думал как о Млечном пути.

Нет, не так. Ее темные волосы сливались с чернотой космоса, а звезды Млечного пути мерцали в них, словно бриллианты. Ее волосы и были этим бескрайним космосом. Он улыбнулся ей и ответил:

— Почему все женщины, солнце мое, даже если они богини, так любят задавать этот вопрос мужчинам?

— Потому что мы очень любопытны и хотим, чтобы мужчины ответили, что они думают о нас.

— Даже если это неправда?

— Кому интересна правда, если в этот момент мужчина думает, например, о том, как бы ему починить свою сломавшуюся машину или еще о какой-то подобной ерунде? Женщины не хотят такого откровения, они любят ту правду, которая понравилась бы им.

Лакшми расхохоталась, и Нараяна[2] невольно улыбнулся ей:

— Ты опять шутишь и смеешься надо мной. Кажется, это твое самое любимое занятие.

— Вот и нет. Вы, мужчины, даже будучи богами, не понимаете женских мыслей и не знаете, когда мы шутим, а когда говорим чистую правду. В отличие от нас, женщин, вы, мужчины, просты и прозрачны. Мы читаем вас как открытую книгу, а вы нас – не можете. Мы подаем вам знаки, ясные любой женщине, но вы их не понимаете. А мы из-за этого расстраиваемся, когда любим вас.

— Да, — отозвался Нараяна, — женщины непонятны для мужчин, даже дочери. Но вы всегда привлекательны для нас так же, как  сыр в мышеловке – для мыши. Нас тянет к вам, и мы теряем голову, иногда — в буквальном смысле. Не зря же все разведки на Земле и на других планетах активно используют «медовую ловушку»[3], чтобы завербовать нужного человека. Мы, мужчины, знаем об этом, опасаемся, но всегда неизбежно попадаем в расставленные сети. Вероятно, это выше нас. Интересно, что это понимают и активно пользуются своими возможностями даже совсем маленькие девочки, манипулируя мальчиками как им вздумается.

Смех Лакшми разнесся по просторам Вселенной, порождая магнитные бури и вспышки Сверхновых. Нараяна смотрел на нее, свою вечную подругу, и не мог насмотреться. Любовался и не мог налюбоваться. И Лакшми, зная и видя это, наслаждалась упоительным чувством безраздельного владычества над мужчиной, когда стоит лишь шевельнуть мизинчиком – и он с радостью бросится совершать подвиги, сражаться с драконами и умирать счастливым, прижимая к губам крохотный платочек, как бы случайно оброненный дамой его сердца.

Но в глазах ее Нараяна видел и другое: она его никогда не предаст, всегда останется ему верной, будет его ждать даже тогда, когда перестанут надеяться на чудо все остальные люди и боги. Ее любовь к нему вечна, как и его чувство к ней. Проживая жизнь за жизнью в своих снах-иллюзиях, кем бы он ни был, когда бы ни жил, он всегда встречал ее в самых разных образах. Неизменно  было лишь одно — ее внешность и  имя: Ольга или Хельга — Святая. Во всех жизнях она была его светом и его роком, его проклятием и его спасением. Приходила ли она к нему  девочкой в школьном коридоре,  спившейся бомжихой в подвале, инкарнацией Серафима или боевой подругой[4] — она всегда становилась спасением для него и частью его. А когда он выныривал из очередной иллюзии, умирая в придуманном и воплощенном мире, она всегда встречала его здесь, среди звезд, неизменно прекрасная и ласковая. И когда они сливались во всегда первом, даже если он был миллиардным, поцелуе, их соединение было таким полным, какого никогда не могут достичь мужчины и женщины из его иллюзий, как бы плотно они ни прижимались и как бы глубоко ни проникали друг в друга. Здесь, в их Вселенной, они просто становились частью друг друга, единым целым, одним новым существом. И от их близости рождались новые Галактики — еще такие смешные в своей юности, как и все дети.

Егор повернул голову и посмотрел на Ольгу, качающуюся рядом на волнах, раскинув руки в стороны:

— Оль, я люблю тебя.

Ольга только сладко зажмурилась, словно кошка. Егор подумал, что, если бы они не лежали на поверхности воды, она бы еще и потянулась.

— Ну что, гребем к берегу?

— Ага.

— Кто быстрее?

— А на что?

— На желание.

Ольга хохотнула:

— Знаю я твое желание, оно всегда одно и то же. Ну ладно, догоняй!

И она рванула саженками к берегу, как заправская пловчиха. Егор чуть замешкался, а она уже далеко впереди. Ну ничего, сейчас он ее сделает!