И был им сон...

Глава 7

Восемь часов вечера, на улицах почти никого — зима, легкий морозец, градусов так десять-двенадцать. Вдали светится стадионными прожекторами городской каток, оттуда доносится музыка. Совсем рядом, за спиной Егора, — детская музыкальная школа, с правого торца которой притулилась двумя кабинетами детская же художественная школа. В художку Егор ходил уже пару лет, ему нравилось рисовать. Он бы и в музыкалку пошел с радостью, но его не взяли, сказали, что нет слуха. Хотя их старая школьная учительница пения, когда Егор пожаловался ей в порыве вызванного обидой откровения, успокоила его:

— Не переживай так, — сказала она, — скорее всего, у них просто был перебор поступающих. Со слухом у тебя и правда дело плохо, но есть один секрет, который я тебе открою: людей совсем без музыкального слуха не существует. Есть те, у которых он ярко выражен, есть середнячки, а есть такие, как ты, — у которых он почти совсем не развит. Однако «почти» не значит «нет», не все так печально, даже такой, как у тебя, музыкальный слух можно развивать. Просто усилий для этого  требуется гораздо больше, а результат будет меньше. А зачем им это в музыкальной школе, когда хватает других, более одаренных? Вот скажи, тебе какая музыка нравится?

— «Pink Floyd», — не задумываясь, ответил Егор, — а еще «Space».

— А почему они тебе нравятся?

— Ну не знаю, музыка клевая.

— Вот видишь, ты слышишь, что это действительно клевая музыка, — рассмеялась учительница, — значит, слух у тебя есть. Если бы на свете существовал человек, у которого полностью отсутствует музыкальный слух, он просто не воспринимал бы никакую музыку. Слышал бы только шум и беспорядочный грохот.

— Что же мне делать? — растерялся Егор.

— Делай то, что у тебя получается лучше всего. К сожалению, если даже развить твой слух до предела, ты никогда не станешь  хорошим певцом или музыкантом, всегда будешь лишь посредственностью, и это в лучшем случае. Но кроме музыки в мире есть еще множество самых разных, не менее прекрасных занятий. Зачем тебе стараться, мучаться и все равно оставаться посредственностью на фоне гораздо более одаренных, когда можно стать хорошим специалистом в какой-то другой области? Стараться придется и там, но с совершенно иным конечным результатом. Понял?

— Понял, — кивнул головой Егор и с тех пор музыкантом стать больше не пытался.

Сейчас, когда они с Ольгой стояли возле музыкальной школы, он вдруг вспомнил этот разговор, а заодно и то, как это называется — воспоминание по ассоциации. Цепочка проста: он видит музыкальную школу — та напоминает ему о проваленном экзамене, что, в свою очередь, будит   перенесенную обиду, а также чувство избавления от нее, дарованное старой учительницей пения. Но на самом деле  все это уже совершенно неважно, и Егор выкинул лишнее воспоминание из головы, потому что они с Олей сейчас целовались. А это у него точно получалось гораздо лучше, чем, скажем, петь песни. Здесь он, вполне возможно, даже оперную звезду за пояс заткнет! Подумав так, Егор хмыкнул и тут же получил шлепок по спине от Ольги — типа, не отвлекайся!

Они целовались, и им было жарко. Он неуклюже обнимал ее, старательно и нежно, хотя было не очень удобно. Сам он в теплой куртке, в перчатках, в кроличьей шапке с завязанными сзади ушами. Она тоже в зимнем пальто, в шерстяном шарфе, обмотанном вокруг шеи и свисающем концами спереди, в вязаной шапочке и в  варежках. Однако это комфортное неудобство невозможно было променять ни на что на свете. Попытавшись обнять Ольгу крепче, Егор, не желая того, уронил любимую спиной в сугроб, но не разжал рук. Так и упали вместе — она снизу, он  сверху. Мягкий снег принял их в свои холодные объятия, и так они лежали долго — одну маленькую вечность, не отрывая губ от губ. Время остановилось, время понеслось вскачь, время вообще не имело никакого значения. Времени не существовало.

Потом, через тысячу лет и несколько минут, он испугался, что ей тяжело под ним. Он вскочил, подал ей руку, поднял, рассмеялся:

— Я, наверное, тебя совсем раздавил? Тебе не больно?

Ольга молча прижалась губами к его щеке и прошептала в самое ухо:

— Глупый, мне было ни капельки не тяжело, зачем ты встал, совсем, что ли, ничего не понимаешь?

Он не понимал (мужчина!) и пробормотал, запинаясь:

— Не знаю, я испугался… думал… хотел как лучше.

Она улыбнулась, совсем чуть-чуть снисходительно, ей была приятна и смешна его неуклюжая забота. На миг в ней, семнадцатилетней наивной девчонке, словно проснулось что-то глубоко женское, древнее, передающееся с генами от бабушки к матери, от той к дочери, но  трудно объяснимое словами: и безумная любовь к этому мальчишке, и жалость к нему же, и даже что-то сродни материнскому чувству. Ей захотелось прижать его голову к своей груди, но в этом не было совсем никакой эротики, — притиснуть к себе, как ребенка, защитить своим телом от всех опасностей, обогреть, накормить, пожалеть и твердо пообещать, что все будет очень хорошо. Вот только сама она в этом вовсе не была уверена. Ведь она, что бы там не думал о ней Егор и что бы ни думала она сама о себе, была всего лишь обычным подростком с совершенно заурядными, вот такущими подростковыми тараканами в голове. Она счастливо вздохнула, бережно поправила его шарф, аккуратно заправив под куртку выбившиеся концы, стряхнула с его шапки снег, очень уютно чувствуя себя в его руках.

А потом Ольга мягким, но твердым движением оттолкнула Егора и зашла прямо в сугроб, утонув в нем почти по краешек высокого сапога на молнии. А он смотрел на нее и откуда-то точно знал, что она сейчас сделает, словно все это уже было с ним однажды. Он был уверен, что она сейчас, сняв рукавичку, выведет пальцем на белом полотне снега слова «Я тебя люблю» и поставит целых три восклицательных знака. Потом он ее спросит: «А кого — тебя?» Тогда она припишет перед фразой его имя и поставит запятую.

Ольга оглянулась на него, посмотрев очень серьезно, словно предупреждая взглядом: только попробуй рассмеяться! Потом сняла варежку с правой руки и ровным девичьим почерком вывела на снегу большими буквами такую знакомую фразу «Я тебя люблю» и поставила один восклицательный знак. Егор замер, с сомнением глядя на этот единственный знак — нет, неправильно, не так! И Ольга, словно услышав его мысли, внимательно оглядела свое творчество, опять наклонилась и приписала еще два — все, как он помнил!