И был им сон...

Глава 11

Один из вопросов, который во все времена волновал философов, теологов, а потом и психологов, социологов и даже экономистов, — это вопрос о счастье. Что оно такое? О феномене счастья написаны книги, ему даны длинные и невразумительные формулировки, но оно так и остается загадкой, волнующей умы. Все методики достижения счастья на поверку оказываются  либо советами по достижению успеха в жизни или в бизнесе, либо упражнениями для релаксации, либо просто банальным выкачиванием денег из доверчивого населения. Люди хотят быть счастливыми, поэтому шарлатаны в этой области всегда были и будут востребованы.

Счастье — это чувство, и ему нельзя научить, его либо испытываешь, либо нет. И далеко не факт, что, достигнув своей цели, заветной мечты, к которой ты стремился всю жизнь, ты испытаешь чувство счастья. Скорее всего, нет. Максимум —  удовлетворение, гордость, но может случиться, что и разочарование. Ибо мечта хороша  своей недоступностью, удаленностью. Воплотившись, она мгновенно становится обыденностью. Да и присмотревшись к ней поближе, не исключено, что ты задашь сам себе вопрос: «Неужели это и есть то, к чему я так долго стремился?»

Счастье — это самый большой миф человечества. С точки зрения химии — всего лишь переброс сигнала между двумя нейронами через синапс, совершаемый несколькими нейромедиаторами, имя которым — дофамины, серотонины и эндорфины. К сожалению, и это не счастье, а всего лишь реакция на него – эмоция. А потому, как бы ни пыжились химики и другие ученые, они не в состоянии описать счастье. Максимум — процесс получения эмоций.

Но если бы сейчас Егора спросили, что такое счастье, он бы ответил без малейших раздумий: «Это Ольга», а всех, пытающихся узнать подробности, послал бы подальше. Конечно, он не имел бы в виду, что вот эта конкретная девушка по имени Ольга является материальным воплощением счастья в мире. Он даже не думал бы таким образом. Но когда он видел ее, слышал ее чуть хрипловатый голос, смотрел в глаза и держал за руку, он был полностью и абсолютно счастлив. И если бы Мефистофель, сотворенный калининградским гением Гете, вдруг случайно проходил мимо и ненароком предложил Егору остановить это мгновенье, ибо ничего более прекрасного в его жизни уже не будет, Егор не стал бы терзаться сомнениями, подобно литературным страдальцам, а просто бы скомандовал: «Стоять!». При этом даже не задумываясь о последствиях, просто констатируя самый очевидный в мире факт: данное мгновение прекрасно, и он хочет, чтобы оно длилось вечно. А как показала вся дальнейшая жизнь, лучше этого в ней так ничего и не случилось. Было много всего разного: как грустного, так и радостного. Были боль и разлука, встречи и расставания, смерть близких и радость рождения самого родного по плоти человека. Была даже любовь,  волнующие чувства и пропасть падения, было все. Но чего-то, даже близко подобного сегодняшнему ощущению счастья, не было больше никогда.

Часто случалось такое, что, когда Ольга что-то рассказывала Егору, он в какой-то момент переставал слышать слова, сливающиеся в его голове в одну чарующую мелодию, по волнам которой он плыл, и плыл, и плыл, периодически кивая и соглашаясь, если ощущал намек на вопрос с ее стороны. И, в конце концов, Ольга не выдерживала и обижалась, потому что ей казалось, что он ее не слушает, думая о чем-то своем. Что, конечно, было совсем не так. Он не просто слушал ее, он внимал. Не словам, которые она говорила, а ей самой — впитывая ее всю, целиком. А кивал и соглашался лишь потому, что он и правда здесь и сейчас был с ней во всем согласен. Влюбленный идиот, скажут многие. Что ж, возможно, так оно и есть, но влюбленному идиоту нет дела до завистливых комментаторов.

Как-то Ольга, решив показать свой женский противоречивый нрав, взяла и запретила Егору с ней соглашаться. Он даже не подумал возражать —  приказы не обсуждают! И с тех пор он не соглашался ни с чем из того, что она говорила, предлагала, констатировала. Ей стало интересно, и какое-то время она развлекалась, задавая ему каверзные вопросы, типа:

— Тебя зовут Егор?

— Нет, — послушно отрицал он.

— Ты человек?

— Нет.

— Ты умный?

— Нет.

Она хохотала до упада, хватаясь за живот и демонстрируя этот фокус своим подругам. Те тоже веселились по полной, в душе завидуя Ольге. А Егор был доволен тем, что сумел угодить любимой хоть в чем-то.

Но как только она задала ему свой коронный вопрос «Любишь ли ты меня?» и выслушала ответное «Нет», ей эта игра сразу разонравилась, и она отдала какое-то новое распоряжение, кои фонтанировали из нее беспрерывно и вносили разнообразие в невинные девичьи шалости.

А иногда все было наоборот. Он грозно вопрошал:

— Не жена ли ты мне?

— Так, муж мой, — потупив глаза, смиренно отвечала она.

— А если так, — еще более грозно спрашивал он, — то боишься ли ты меня по заповеди Божьей?

— А что за заповедь такая? — не выдерживала она взятой на себя роли, терзаемая женским любопытством.

— Я в кино видел, как поп говорил, что Бог велел жене бояться своего мужа, — терпеливо пояснял Егор.

Против такого аргумента возразить было нечего, в кино врать не будут, и Ольга опять вживалась в роль:

— Ой, боюсь, боюсь тебя, муж мой! — взвывала она истошным голосом и покорно склоняла голову. Но тут же тихонечко ехидно добавляла: — Уж больно лик твой страшен, муж мой, аки у Бармалея!

И они оба вновь покатывались от хохота.

***

Как-то, гуляя по улицам, они проходили мимо церкви, и Ольга предложила:

— Давай зайдем? Я никогда еще не была там, а ты?

— И я не был, — отчего-то сразу оробев, ответил Егор.

— Так ты идешь или нет? — Ольга спросила таким голосом, словно ждала, даже хотела, чтобы он сказал — нет, давай не пойдем,  лучше как-нибудь потом.

Однако Егор быстро, словно сам боялся передумать, ответил:

— Идем!

И они пошли в это новое для себя приключение, решившись ступить на территорию доселе неведомого, загадочного и почему-то немного опасного. Воспитанные советской антирелигиозной пропагандой и родителями, церковь не посещавшими и дома о Боге не говорившими, о месте сем они имели самые смутные представления. Например, у Егора образ церкви, под которой он, конечно, понимал какой-то конкретный храм, был неразрывно связан со смертью, кладбищем, похоронами, траурным маршем Шопена и еще — старостью, ветхостью, болезнями. Наверное потому, что из всей их семьи постоянной прихожанкой ближайшей церкви была лишь бабушка по материнской линии. Она иногда приносила оттуда какие-то черствые и безвкусные кондитерские изделия, называемые «просфорами», и заставляла Егора их есть. Он, не желая обидеть бабушку, совал просфору в рот, хотя ему это и было неприятно, а потом, отойдя подальше, тихонько ее выплевывал и с отвращением выбрасывал.