И был им сон...

Глава 12

Июнь 1979 года.

Егор достал из почтового ящика письмо и сразу узнал Ольгин почерк. Он открыл конверт, вынул из него один тетрадный листок и прочитал: «Привет! Если хочешь встретиться, завтра в 10 утра у стадиона. О.». Он вошел в квартиру, разулся, сел на диван и задумался. Что-то здесь было не так. Не должно быть этого письма. Хотя бы просто потому, что он буквально только что проводил Ольгу до дома, и все было хорошо, никаких намеков на письмо и утреннюю встречу. Они договорились завтра встретиться ближе к вечеру, а вовсе не утром.

Но при всем том его почему-то не оставляла странная уверенность, что это письмо он уже однажды получал. Еще до того, как разорвать конверт, он точно знал, что там написано. Потому что этот тетрадный листок в клеточку он потом долгие годы хранил в книжке. В какой? Да, точно, в «Приключениях Тома Сойера и Гекльберри Финна» Марка Твена. Егор посмотрел на книжную полку — книга стояла на своем месте. Он подошел, полистал, конечно, никакого письма в ней не нашел. Да и не мог найти, потому что оно сейчас лежало на диване, только что вынутое из конверта. Может,  он видел это письмо во сне? Или все же он болен и у него раздвоение личности?

Поскольку подобные «воспоминания» случались с ним уже не в первый раз, то Егор еще месяца три назад посетил читальный зал библиотеки и попытался найти хоть что-то об этом феномене. Результат его поисков был не очень ободряющим: он мог оказаться сумасшедшим. То, что таковые никогда не считают себя сумасшедшими, как он уже знал из проштудированных им некоторых статей по психиатрии, неправда. Большинство психически больных людей прекрасно понимают, что они нездоровы. И он тоже, поскольку вот эти его воспоминания могли быть признаком парамнезии — нарушения и расстройства памяти, которое выражается в ложных воспоминаниях. Это может быть смешение прошлого и настоящего или  реальных и вымышленных событий. Если у него парамнезия, то, скорее всего, это ее разновидность под названием «фантазм». При подобном нарушении памяти события, которые придумал или вообразил человек, кажутся ему произошедшими на самом деле. Он часто думал об этом, и даже была мысль записаться на прием к специалисту. Но психиатров он опасался, боялся попасть в дурку и уже не выйти оттуда. Или получить такой диагноз, с которым потом вообще никуда не возьмут.

Однако, что интересно, даже не в среде профессиональных психиатров, а, скорее, среди физиков, конечно, не в СССР, существует некая теория, которая официальной советской наукой не признана. Да и в несоветской науке, честно говоря, этой теории придерживается лишь совсем небольшое число физиков. Так вот эта теория предполагает, что подобные «ложные воспоминания» могут быть не следствием психического заболевания, по крайней мере, в некоторых случаях, а служить подтвержданием существования параллельных вселенных или параллельных миров — называйте, как хотите. Никаких доказательств, что это так, понятно, не существует.

Но Егор также знал, что фантазм или, шире, парамнезия — это всегда признак более существенной болезни, чаще всего — шизофрении. А он уже достаточно долго наблюдает за собой и не видит никаких других признаков психического заболевания. Что, конечно, вовсе не значит, что: а) их нет и б) они не появятся в дальнейшем. Теория параллельных миров ему, конечно, нравилась больше, чем шизофрения. Но мало ли что кому нравится!

Егор вспомнил слова Альберта Эйнштейна о том, что все в мире — это энергия, которая лежит в основе всего. Говорят, будто Эйнштейн уверял, что если тебе удастся настроиться на частоту той реальности, которую ты хочешь для себя, то ты и получишь именно то, на что настроился. И это не психология и не философия. Это — физика, хотя даже не теоретическая физика, а лишь предположение гения. Однако с предположениями гениев следует обращаться аккуратно.

Хуже всего то, что Егор «вспомнил» завтрашнюю встречу с Ольгой. Он очень ярко и четко увидел аллею возле стадиона, обсаженную тополями и залитую утренним июньским солнцем, по которой  они пойдут навстречу друг другу, и озорное солнце за спиной Ольги будет просвечивать ее легкое платье насквозь. Она будет такой красивой завтрашним утром! И она скажет ему:

— Егор, не хотелось это делать письмом. Это было бы нечестно.

— Что делать? — глупо спросит он.

— Пожалуйста, не пиши мне больше и не ищи встречи, между нами все кончено.

Она еще немного постоит, с интересом и напрасным ожиданием чуда глядя на онемевшего Егора, и, не дождавшись ответа, добавит:

— Извини и… прощай.

Развернется на каблучках и уйдет. А он останется со своей первой любовью в разорванном напополам сердце на всю последующую жизнь. Он так никогда ее и не разлюбит — эту девочку в солнечном ореоле, идущую, будто даже летящую навстречу ему по тополиной аллее. Девочку, что олицетворяла его личное счастье, которое она же  у него забрала. И останется у него лишь шрам на сердце, который не увидеть ни на рентгеновском снимке, ни даже если разрезать ему грудь и посмотреть на сердце вблизи. Потому что шрам этот не материальный, но от того ничуть не менее болезненный.

Он напишет в ее честь кучу рифмованных строк, большинство из которых, конечно, не стоят никакого внимания, поскольку это плохие стихи. Но ему надо будет как-то высказаться, выреветься, выкричаться. Хотя бы на бумаге. Она будет сниться ему в тысячах снов и приходить в многочисленных мечтах еще многие, многие годы.

Он очень долго будет грезить о том, чтобы как-то вернуть свою любовь, свою Олю, пока однажды, через десятки лет не поймет вдруг, что любит ту, кого уже давно не существует и  потому ее  просто невозможно вернуть. Та девочка, которую он будет любить всю жизнь, осталась в давно ушедшем июне 1979 года. Ту женщину, в которую она превратилась потом, он совершенно не знает и, что самое главное, не хочет знать. И получается, что он любил, по сути, лишь свое собственное воспоминание, то, чего нет, иллюзию, существующую лишь в его голове. И если бы ему спустя много лет вдруг предложили встретиться с ней, то он бы, скорее всего, отказался. Побоялся бы разочароваться, не увидеть в этой чужой взрослой женщине свою Олю, ту, которую он помнил и которая по-прежнему жила в его сердце. Это привело бы к краху одной из его самых любимых фантазий,   его самого лелеемого страдания.