И это всё?

И это всё?

Он приехал утром, когда она ещё не проснулась. Это было очень характерно для него — являться в такие часы, когда человек не готов к встрече, когда в доме ещё пахнет сном, утюгом, вчерашними духами и чем-то беззащитным, почти детским.

Я открыла дверь в халате, мокрые волосы скрыла под белым полотенцем. Он стоял на площадке с букетом. Букет был такой, что его хотелось сразу похоронить вместе с бывшим мужем. Три розовые хризантемы в прозрачной обёртке, обвязанные лентой, которая уже успела устать от жизни и от Андрея.

— Я к дочери, — сказал он. — Можно?

Как будто могло быть иначе... Я измерила его презрительным взглядом.

Ему было сорок два, но в этот день он выглядел моложе, чем прежде. Так бывает с мужчинами, которые уходят к другим женщинам: они вдруг начинают молодиться, светиться, покупать себе белые кроссовки и говорить фразами, в которых нет ни вины, ни памяти.

Подонок, короче.

— Она спит, — сказала я.

— Разбуди. У неё же день рождения.

Он произнёс это так, будто день рождения его, будто его забыли поздравить.

Я впустила его, затем прошла в детскую. Алиса спала на боку, обняв край одеяла. В двенадцать лет дети спят уже не как младенцы, но ещё не как взрослые. Они как бы репетируют исчезновение детства, но пока не знают, с чем им предстоит столкнуться.

Например, с жалким отцом.

— Лисёнок, — сказала я. — Папа приехал.

Она открыла глаза сразу, без капризов, без обычного «ой, мама, ещё пять минут». В её лице мелькнула радость. Я успела её увидеть и уже за это снова возненавидела Андрея.

Бывший муж вошёл в комнату слишком уверенно. Вручил букет, поцеловал дочь в макушку.

— С днём рождения, принцесса.

Он всегда называл её принцессой в те дни, когда не знал, что сказать. Алиса взяла цветы осторожно, как берут что-то хрупкое и неловкое. Посмотрела на них. Потом на него. Потом опять на цветы.

— Спасибо, пап...

— Ты у меня уже совсем взрослая.

Эти слова взрослые говорят детям, когда хотят от них удобства — нужно, чтобы поведение соответствовало. "Больше нельзя капризничать"

Он сел в кресло, но не снял куртку. Это был знак: Андрей не пришёл, а заехал.

Я стояла у шкафа и смотрела, как он улыбается. Улыбался он прекрасно. Даже слишком. У некоторых людей улыбка — это способ ничего не объяснять. Все стало ясно.

— А подарок? — спросила Алиса тихо.

Я даже не успела вдохнуть.

Он повернулся ко мне. Одним быстрым движением. Как будто передавал мне зажжённый фитиль бомбы: "На, забирай, не хочу умирать".

— Подарок у мамы, — сказал Андрей все еще улыбаясь. — Она тебе сама его подарит. Сейчас я не готов остаться, у меня дела.

— Как это — не готов? — спросила Алиса.

— Ну, сюрприз же, — засмеялся он. — Нельзя всё сразу.

Он встал. Поцеловал её ещё раз, уже в воздух, почти не коснувшись, и вышел в коридор.

Там он сунул мне конверт.

— Здесь ровно на учебу. Тетрадки, ручки. Разберешься? Посчитай потом.

— А подарок?

Бывший раздражённо посмотрел на меня. Очень раздраженно. Так смотрят люди, которых несправедливо застали на месте преступления.

— Слушай, не начинай с утра. Вот пожалуйста.

— Она будет ждать.

— Ну придумай что-нибудь. Ты ж мать.

Это была его любимая фраза. «Ты ж мать». Читаем буквально: у тебя есть обязанность быть святой, у меня — право быть грешным человеком.

— Андрей, ты сказал, что подарок у меня.

— Я не мог ей сказать, что не успел.

— Не успел или не захотел? Это разные вещи.

Он поправил воротник. От него пахло новым парфюмом. Не моим. Не нашим. Не из той жизни, где мы когда-то покупали Алисе пюре в баночках и спорили, какой комбинезон теплее.

— Я оплатил праздник, — сказал он.

— Ты оплатил половину месячной траты на художку, Андрей.

— Я сделал, что мог. У меня нет денег. Что ты привязалась вообще?

Нет, подумала я. Ты сделал ровно столько, чтобы потом сказать: «Ты ж мать».

Он ушёл быстро — я никогда не видела, чтобы так быстро надевали обувь. Алиса вышла в коридор в пижаме, с букетом в руке.

— Мам, а что он подарил?

Я посмотрела на неё и вдруг увидела: она уже всё понимает. Не до конца, но почти. Дети вообще всё понимают раньше, чем мы успеваем закончить ложь.

— На празднике, — сказала я. — Пора собираться.

И вот это «потом» стало жить в квартире отдельно от нас. Оно сидело на стуле, пока я гладила её платье, оно отражалось в зеркале, когда Алиса расчёсывала волосы, оно лежало в моей сумке рядом с конвертом, в котором были деньги не на подарок, а на то, чтобы праздник вообще не отменился.

Кафе называлось «Мармелад». Очень глупое название для места, где должно было произойти взросление. В кафе розовые шары, бумажные салфетки, детская музыка и официантка с лицом человека, который давно перестал верить в дни рождения и вообще какие-то праздники. Гости приходили с пакетами, коробками, мягкими игрушками, косметичками, книгами, кисточками и красками. Принесли новый мольберт из дорогого дерева. Алиса принимала всё благодарно, но каждый раз смотрела сначала на дверь.

Отец опаздывал.

— Он приедет? — спросила она.

— Приедет, лисёнок.

Я сказала это слишком быстро. Ложь бежала впереди моего языка.

Он приехал, когда уже вынесли десерт, приехал в белых кроссовках, свежий, красивый и совершенно пустой. В руках у него ничего не было. Букет, подаренный утром, тихо умирал в квартире.

Алиса заметила это первой. Конечно, первой. У детей есть особое зрение на отсутствие любви.

— Папа! — сказала она, но не побежала.

Андрей обнял её, оглядел стол, гостей, шары, поздоровался со всеми.

— Ну что, красота какая. Видишь, какой праздник я тебе устроил?

Он сел рядом с каким-то дядей из родни, которого видел второй раз в жизни, и сразу начал рассказывать, как трудно сейчас с работой, с валютным курсом, с безответственными людьми. У бывшего мужа всегда был великолепен навык разговора о трудностях, которые сам создавал другим.