И мир(не)рухнет. Голодные игры

Получая все и ничего

На самом деле, смерть — это не так уж страшно. Ты понимаешь это, когда она приходит за тобой. Смерть — она как лекарь, которого ты в детстве боишься до ужаса, потому что не понимаешь, что он будет делать. Но потом он берет тебя за руку, чтобы успокоить, ты с удивлением понимаешь, что укол оказывается не больнее комариного укуса, а в твоих ушах звучит голос, мягкий и успокаивающий, как у любимого учителя.

Жизнь не учит. Она бьет по голове, ломает, переплавляет и отвешивает оплеухи каждый раз, когда мы ведем себя не так, как она хочет. Смерть другая — она принимает нас, какими бы мы ни были. Бедными, богатыми, благодетелями, убийцами. Мы все — ее дети, и она забирает нас, берет за руку, ведет домой. Смерть ощущается как отдых после долгого дня. Как покой. Я будто плаваю в нем, почти не осознавая себя. Слишком расслабленная, чтобы думать или чувствовать. И мне хорошо, впервые за очень долгое время. Вокруг меня темнота, но она лишь мягко обволакивает меня с ног до головы, словно желая защитить, спрятать от всех проблем. Это совсем не страшно. Я больше не ощущаю хода времени, но мне это и не нужно теперь — некуда спешить.

Внезапно мир вокруг начинает беспорядочно меняться. Он крошится, извивается и складывается. Я стараюсь ухватиться за темноту, но пальцы хватают лишь воздух. Все мигает, искрится и шипит. Я снова падаю.

Мои легкие — первое, что я ощущаю. Воздух набирается в них с хрипом. Все болит, вокруг слишком ярко. Мне здесь не нравится. Я щурюсь, стремясь вернуться в темноту.

— Нет-нет-нет, не получится. Ты уже очнулась. — слышу голос со странным акцентом. Он кажется добрым, но говорит ужасно обидные вещи.

Приоткрываю глаза со второй попытки. На меня поверх своих очков смотрит пожилой мужчина с бело-голубой бородой. Она выглядит как облачко. Хочу лизнуть, вытаскиваю язык.

— У тебя спазм?

Мои брови нависают над глазами. «Какой спазм», — хочу сказать я, — «у вас борода облачная». Но звуки не даются мне.

— Ты можешь чувствовать себя странно, это последствия морфлинга и комы.

Звучит нехорошо. Я снова пытаюсь заговорить, но захожусь кашлем.

— Не пытайся разговаривать. Из-за падения твой позвоночник был сломан, что привело к повреждению спинного мозга. Я лучший спинальный нейрохирург в Панеме, уверяю тебя. Мы смогли восстановить твой позвоночник, но было необходимо исключить любое напряжение мышц на время заживления, особенно рефлекторные болевые спазмы. От этого зависела твоя жизнь, так что мы погрузили тебя в кому на какое-то время. С твоей победы на Играх прошла неделя.

Я резко возвращаюсь в реальность, меня будто ударили кувалдой. Адреналин осаждает действие морфлинга.

Я была на Голодных Играх. Я победила. Я упала.

Я упала. Я упала. Я упала.

Сознание бьется в агонии, но не из-за новостей о травме спины.

Сквозь шум в ушах слышу истеричный писк приборов.

— Успокойся. Все не так страшно. Ты сможешь жить полноценно.

Я щурюсь. Жить полноценно?

Он продолжает свою мысль, явно убежденный, что меня беспокоят повреждения:

— Сегодня ты не должна двигаться. Мы будем давать тебе обезболивающие, но ты все равно можешь испытывать боль. Постарайся не зажиматься, это очень важно. Медсестра покажет тебе специальные дыхательные упражнения. С завтрашнего дня ты начнешь реабилитацию. Она может быть болезненной, но мы уверены, что ты справишься. На мой взгляд, еще рано, и тебе нужно больше времени. Но меня попросили, чтобы через две недели ты была готова к церемонии награждения.

Конечно, его попросили.

Я говорю, что хочу спать и закрываю глаза. Думаю, на данный момент, я узнала достаточно.

Врач проверяет показатели и оставляет меня в палате одну.

Это новое, давящее чувство сломанности. Оно прижимает меня к кровати и ложится бетонной плитой на грудь. Я сломана физически — пугает меня не это. Я сломана духовно. Я проиграла себя. Капитолий перемолол меня, сделал еще одним, очередным хищником на Арене. Не хочу себя видеть. Жмурюсь, но темное ничего не хочет ко мне возвращаться. Интересно, тела убитых мной успели похоронить? Должно быть, они лежат сейчас как я, на спине, с закрытыми глазами.

Как сильно о них плакали родители?

Смогут ли мои любить зверя, которого увидели на экране? Бегущего на подобного себе… Даст ли мне в руки мама хоть ножницы для кройки после этого? Про третью жертву, убитую не мной, я стараюсь не думать.

В сознании всплывает ощущение топора, пробивающего череп, в руке. Сглатываю, пытаясь побороть тошноту. Мне нужно поспать. Лучше всего уснуть и не думать, не думать ни о чем. Я честно стараюсь провалиться в темноту, но вместо нее глазам предстает рог изобилия, лава и кровь на снегу. Я не хочу туда возвращаться. Открываю глаза и прислушиваюсь к своему телу. То ли кровать слишком большая, то ли я стала слишком маленькой. Простыня на мне кажется тяжелой. Поясница будто стянута скобами. Вероятно, так оно и есть. Они горячие. Сжимают сильно. Я будто лежу на большой тугой пластине, а не на своей спине. На шее у меня бандаж. Должно быть, ничего серьезного, раз врач об этом не упомянул. Локти и ребра ноют. Опускаю глаза вниз. На мне белая сорочка, волосы свободно лежат вдоль тела. Кажется, их кто-то ухаживал за ними, поправляя и расчесывая — выглядят слишком аккуратно. Голова немного кружится. От кистей руки идут трубки. Не знаю, сколько во мне обезболивающих, но они явно лучше настоек из дистрикта 12.

Я слышу, как открывается дверь, но не пытаюсь даже привстать. Ко мне не спешат подходить. Мне не по себе. Что, если это кто-то из близких убитых мною пришел, чтобы отомстить, убив меня? Эта мысль не вызывает тревоги.

Проходит еще с десяток секунд, пока хрупкую тишину не разрушают тяжелые шаги в сторону моей кровати. Я вижу человека, о котором ни разу не подумала с момента пробуждения. И он здесь.