И мир(не)рухнет. Голодные игры

Являясь к тебе каждый день

Я просыпаюсь от того, что меня трясет. В прямом смысле. Приоткрываю глаза. В комнате царит полумрак. Выходит, мы уже покинули Капитолий. На мне по-прежнему красный костюм-платье. Я хочу пить, буквально умираю от жажды. К постоянной боли в спине добавилось похмелье, к тошноте от собственной жизни — тошнота от алкоголя. Я чувствую себя опустошенной.

На прикроватном столике замечаю бутылку воды. Прикладываю все усилия, чтобы приподняться. В этом неловком кряхтящем положении меня застает Хеймитч.

— Куда, — он тут же придерживая меня за плечи.

— Я пить хочу.

— Держи, – Хеймитч протягивает стакан.

Выглядит как вода, но на вкус… не вода. Перевожу на Хеймитча недоуменный взгляд.

— Это противопохмельный коктейль, — поясняет он. — Он мне много раз жизнь спасал.

Пью большими глотками.

— Где мы сейчас?

— Между 6 и 5 дистриктами, к вечеру уже будем дома.

— Можешь позвать Елиесту? Хочу вылезти из этого, – я указываю на свой наряд.

— Конечно.

В черной свободной футболке и штанах чувствую себя намного комфортнее. Смываю вчерашний макияж, становясь похожей на себя, и выезжаю в столовую.

Хеймитч с Бряк чаевничают, непринужденно беседуя о чем-то.

Смутно припоминаю, что вчера кидалась в нее бокалом. Очевидно, без извинений обойтись не получится...

— Доброе утро, Бряк, —говорю я, подъезжая к ней.

Она не отвечает.

— Бряк, прости меня. Вчера я много выпила, был сложный день. Я не хотела…

Она разворачивается ко мне резким движением.

Поднимает руку, и я невольно начинаю опасаться, ожидая замаха. Но она лишь осторожно кладет ладонь мне на щеку.

— Я все понимаю, дорогая. Я просто не хочу, чтобы еще один победитель спился.

— Хеймитч не спился.

Она смотрит на меня так, будто я сказала глупость.

— У тебя есть ради чего жить. И ты должна приложить все усилия, чтобы жить дальше. Борись.

— Хорошо, Эффи, — я опускаю взгляд.

— Будешь обедать? – радушно говорит она.

— Да.

Я подъезжаю к месту за столом, где нет стула. Мне все еще некомфортно после слов Эффи. Хеймитч, похоже, разделяет мое мнение: смотрит на нее так, будто у нее чешуя выросла.

Мы сидим в молчании. Да и говорить мне не хочется. Кажется, будто за столом витает тень Дерека. С ним я ехала в Капитолий всего несколько недель назад. Интересно, сколько тех, кто уже погиб, было в этом поезде, считай, на этих же местах? Хеймитч сегодня тоже не слишком разговорчив. Он хмурится. Его явно что-то беспокоит. Наверное, это связано со вчерашним торжеством. Мне следовало бы спросить, но мне так пусто, что я просто оставляю это на потом. В любом случае, я никак не могу повлиять на то, что уже случилось. Закончив обедать, говорю, что хочу еще немного поспать, и уезжаю в свою комнату. Каторина хочет помочь мне лечь, но я отказываюсь. Нужно учиться справляться самой.

Кровать уже застелена. Кое-как забрасываю свое тело на кровать, опираясь на руки, и вздыхаю. Через пару часов я буду в дистрикте. В грудной клетке, скованной прочными цепями тревоги, совсем нет радости.

Машинально кручу солнце в руках, глядя в потолок. Я устала. Гораздо больше, чем мне казалось до этого.

Слышу, как Хеймитч осторожно шкрябет по двери. За две недели в больнице я успела выучить этот звук.

—Заходи.

Он садится в изножье кровати и машинально укутывает мои ноги в плед.

Мы смотрим друг на друга некоторое время. Воцаряется тишина, но в ней на удивление комфортно.

— Все изменится, когда мы вернемся, — говорит он нейтральным тоном.

— Тоже об этом думаешь, да? — я не удивлена.

— Как тут не думать.

— Они не смогут относиться ко мне как раньше. Мои друзья, знакомые, покупатели в мамином магазине... Уж точно не после вчерашнего. Я была такой расчетливой сукой, — я кривлюсь, снова вспоминая, что говорила. — Но родители, они ведь должны понять? Из-за такого от детей не отказываются, верно? – вряд ли я сама в это верю.

По мере того, как я говорю, глаза Хеймитча расширяются.

— Ты действительно так думаешь?

Он считает, что от меня откажутся?

— Я попала на Игры, потому что набрала тессер для отца. Должно же это стать смягчающим обстоятельством…

Хеймитч трет переносицу и едва не рычит.

— Господи ты боже ты мой — в сердцах повторяет он мою фразу. — Откуда вообще в твоей голове эти мысли? Они будут счастливы твоему возвращению. И, как мне кажется, они понимают, насколько тебе было тяжело. Да у тебя на лице во время Игр все было написано. Нужно быть тупым, капитолийцем или тупым капитолийцем, чтобы не понять.

Я смотрю на него с прищуром, боясь поддаться облегчению.

— Вик, твои люди останутся с тобой. А мнение незнакомцев из дистрикта… тебе с ними не жить. Пусть радуются добавке к пропитанию.

Я глубоко вдыхаю. Слова Хеймитча звучат правдоподобно. И менее катастрофично, чем страхи о том, что на меня устроят гонения всем дистриктом.

— И что, никто даже не попытается придушить меня во сне? — пытаюсь обратить слова в шутку, выдавливая из себя кривую улыбку.

— Тебе нужно было поговорить со мной сразу, как подобные мысли появились в твоей многострадальной голове, – Он легонько стучит костяшками по моему виску и смотрит, будто на глупого ребенка.

Я немного неловко улыбаюсь в ответ.

— Все будет нормально, Вик.

— Тогда что ты имел в виду? Когда сказал, что все изменится.

Он возвращается на свое место и сцепляет руки в замок, сплетая пальцы.

— Я свою задачу выполнил. Игры закончились. До Тура Победителя можешь жить своей жизнью.

Я внимательно всматриваюсь в его лицо. Что-то здесь не чисто.

— Ты прав. Мне только исполнится 18, я могу больше не волноваться, что Рик или Элиза будут выбраны, пора строить свою жизнь, – проговариваю это, продолжая на него смотреть, буквально сверля его взглядом. Он же не смотрит на меня, лишь утвердительно качает головой. — Гулять с друзьями, проводить время с одногодками, может даже начать с кем-то встречаться. Спасибо, что помог мне, но у нас свои жизни…