И мир(не)рухнет. Голодные игры

Шрамы и сувениры

Рик и Хеймитч идут на поправку, да и весь дистрикт понемногу приходит в себя после эпидемии. Хеймитч оказался одним из последних заболевших. Осень не кажется такой угнетающей теперь, когда не заходится в надрывном кашле. Выжившие стремятся побыстрее вернуться к привычной жизни, потерявшие близких учатся справляться без них. На отшибе Панема принято так жить, стараясь быстрее залечить раны и не оглядываясь назад. Сейчас замалчивание различных проблем меня не злит. Мама ничего не говорит о моей реакции на болезнь Хеймитча, а я не говорю Хеймитчу о том, как чувствовала себя, сидя рядом с ним в те минуты. Не знаю, сколько он слышал, пока горел, но, кажется, достаточно. Рик настолько устал лежать в постели, что при малейшем напоминаниио недавно перенесенной болезни недовольно фыркает. Дома его больше не удержать. Отец становится менее хмурым и задумчивым, возможно, он начал меньше себя винить или больше ценить настоящее. Но мне нравится, каким умиротворенным он выглядит, сидя рядом с мамой вечерами. Я чувствую, что даже я почти в порядке, однако к моим ночным кошмарам и видениям об Арене добавляется мертвое тело Хеймитча в лучах утреннего солнца.

Наши отношения с Итаном меняются, и не в лучшую сторону. Вот кто явно не спешит оставить прошлое в прошлом. Если сначала его странное недовольство меня удивляло и казалось до смешного абсурдным, то спустя несколько попыток обвинить меня, я перестаю сводить все в шутку. Серьезно злюсь, когда мы сидим на самодельной лавочке у поля, в, казалось бы, романтичной обстановке, а Итан очень красноречиво молчит. Снова.

— Ты правда хочешь поговорить о том, почему мы меньше виделись, пока Рик и Хеймитч болели?

— Ты перекручиваешь. Я лишь хочу понять, почему ты словно забыла обо мне. Я тоже мог заболеть, — ну вот, мы снова к этому пришли. Дальше он будет намекать на мое равнодушие.

— Миссис Эвердин мне бы сказала.

— Дело не в этом.

— А в чем тогда? Я не понимаю, — взмахиваю руками, будто надеюсь стряхнуть это разговор одним движением.

Но Итан уже несколько дней хочет этого разговора, поэтому он так просто не отступит.

— В Эбернети. Ты так беспокоилась о нем. Не думаю, что другие трибуты так беспокоятся о своих менторах.

Мысленно шиплю от упоминания об Играх.

— Он мой друг. Он был на моем дне рождения, если ты не заметил.

— Заметил и понимаю, почему после Игр вы много общались. Эбернети лучше всех понимает эту часть твоей жизни…

— Итан, это не «часть моей жизни», Игры будут со мной всегда. Вот тут, – я касаюсь пальцем своего виска. – Поэтому лучше скажи сразу, что именно тебя не устраивает.

— Просто в мире мало людей, способных заставить Викторию Калидо так волноваться.

И я не знаю, отреагировала бы ты так же, заболей я,—он этого не произносит, но слова повисают в воздухе, и без того пропитанном напряжением.

Я тяжело вздыхаю. Если таким образом он выражает ревность, то это очень глупая и беспочвенная ревность. Лишь надеюсь, что это не попытка повлиять на круг моего общения.

— Это не соревнование, Итан. Хеймитч мой друг. И останется им, если захочет. Ты – мой парень. Конец истории.

Я возвращаюсь домой раньше, ссылаясь на то, что сегодня моя очередь готовить ужин. Разговор с Итаном выбил меня из колеи. Я не понимаю его отношения к Хеймитчу. Если бы у Итана была подруга, с которой ему комфортно, я была бы только рада, и не устраивала бы ему сцен. А он косвенно упрекает меня в том, что я слишком много времени проводила с тяжело заболевшим другом. В голове не укладывается. Да я и не хочу укладывать, если честно. Лишь надеюсь, что смогла достучаться до Итана.

Про ужин я, конечно, соврала. Я готовила всю минувшую неделю, а сегодня у мамы выходной, и она захотела сделать на ужин что-то особенное. Мне не стыдно за свою ложь. Не нужно припирать меня к стенке разговорами, которые не ведут ни к чему хорошему. Свою позицию я ему объяснила, пусть и сухо. Наверное, лед Арены изменил меня, сделав более холодной.

Иду по тропинке к дому Хеймитча, уткнувшись носом в шарф, намотанный поверх полупальто. Просторная шерстяная юбка лишь на несколько сантиментов не достает до земли, и ветер не может поднять тяжелую ткань. А вот мои волосы – запросто. Они колышутся в разные стороны, живя своей жизнью, и то и дело лезут в лицо. Проходя под вывеской «Деревня Победителей», привычно скалюсь.

На улице никого нет, и я незамеченной проскальзываю в дом. Меня обдает очень теплым воздухом, — в последнее время Хеймитч никак не может согреться. Уже зайдя, легко стучу в дверь.

Хеймитч появляется в дверном проеме зала и машет мне рукой. В его руках кружка, а в воздухе витает аромат горячего вина.

— А есть еще глинтвейн? — спрашиваю я, садясь на стул в прихожей и готовясь снять ботинки. Сгибаться все еще трудновато. Но я была бы ни я, если бы жалела свое тело.

— Разумеется, — Хеймитч ставит кружку на тумбочку рядом со мной и опускается на корточки быстрее, чем я успеваю что-то сказать. Расшнуровывает мои ботинки, будто это самая обыденная вещь. Я улыбаюсь, следя за его руками, а потом говорю:

— Спасибо.

Из-под стула появляются тапки.

— Пошли пить глинтвейн, — он протягивает мне руку, явно довольный перспективой на вечер.

До моего прихода он читал книгу, успел прочесть немногим больше 80 станиц. Я прошу пересказать сюжет, чтобы мы могли продолжить вместе. Пересказ превращается в разговор, так что к книге мы возвращаемся только спустя час. Об Итане я не говорю ни слова, а вот Рик, который тоже повадился время от времени греться в доме Хеймитча, занимает значительную часть разговора. Если вспомнить верования людей, принятые до большой войны, то, похоже, Рик воспринимает Хеймитча как своего крестного: взрослый мужчина не из семьи, имеющий другую манеру общения и мировоззрение, с которым можно поговорить о всяком и который выглядит достаточно авторитетным в глазах подростка. Например, именно к Хеймитчу Рик пришел с гелем для волос в руках, самодельным, купленным в Котле. Укладки на гель сейчас считаются крутыми среди подростков в дистрикте, и Рик хотел научиться их делать. Хеймитч показал ему, как укладывать волосы, а заодно сделал прическу и себе. Это было забавно.