И мир(не)рухнет. Голодные игры

Свобода и виски

В первые дни декабря Деревню засыпает снегом как по часам. Не тем пробником, который едва укрывал землю полупрозрачным тонким пледом, а настоящим плотным снегом. Дети носятся по Деревне, приглашая несколько друзей, бросают снег в фонтан, кидаются снежками друг в друга. Рик благополучно забывает о своем образе «почти взрослого». Я поддаюсь на уговоры и составляю ему компанию в игре в снежки, стараясь игнорировать тревогу и сердце, бьющееся быстрее, чем должно бы. Мы сразу же договариваемся, что в спину мне никто не целится и что не нужно пытаться меня повалить. Их друзья относятся ко мне насторожено, дети знают, что происходило на Арене.

От количества белого вокруг немного кружится голова. Я знаю, что на самом деле мне не весело, но стараюсь концентрироваться на веселье малых. Это всего лишь снежки. Примерно через полчаса мама загоняет всех в дом, пить чай. Оставшись на улице одной, я еще некоторое время неподвижно стою, глядя на затянутый серым горизонт, в котором плавают белые мелкие снежинки. И, поддавшись странному желанию, ложусь на спину, раскинув руки. Длинное пальто с капюшоном обволакивает меня как кокон, пока снег падает мне на лицо. Где-то в другой жизни я осталась лежать на арене, припорошенная снегом, со остекленевшими навсегда глазами. Слышу шаги, и уже через мгновение рядом со мной опускается серый силуэт. Его ни с кем не спутать. Поворачиваю голову. Вижу перед собой удивленный взгляд с нотками беспокойства. Хеймитч завалился на спину, копируя мою позу. И я знаю, он очень хочет сменить беспокойство во взгляде на облегчение. Я закатываю глаза, улыбнувшись. Без слов даю понять, что ему не о чем волноваться, и слегка касаюсь его пальцев, переплетая.

Снова смотрю в небо. Наверное, странно лежать посреди клумбы, но чего еще можно от меня ожидать?

Я лежу так, пока метал в спине вдруг не начинает холодить мое тело изнутри.

— Ты замерзнешь, – говорит Хеймитч, правильно истолковав мое удивление.

— Сделай ангела.

— Что? – он поднимает бровь, явно не понимая, о чем я.

— Ангел на снегу. Нужно поводить руками вверх-вниз и ногами в разные стороны. И получится рисунок.

Он поднимает уже две брови. Его губы поджаты, и я знаю, он изо всех сил старается казаться серьезным.

— Абсолютно очевидная просьба, кто бы сомневался.

Он он преувеличенно страдальчески вздыхает и начинает махать руками и ногами. Мне нравится, я улыбаюсь.

— Так? – спрашивает он, остановившись.

— Спасибо. А теперь осторожно поднимись.

Я встаю следом, Хеймитч, вскочив раньше, мне помогает.

На снегу его силуэт – крупный ангел с размашистыми крыльями, и мой помятый след, какой-то маленький, хотя разница в росте у нас незначительная. В голове всплывает образ, связанный с последним трибутом, раскинувшимся на снегу. Но я цепляюсь за реальность. Это силуэты Хеймитча и мой.

Стряхиваю снег с его плеча и воротника.

— Я точно не похож на ангела, – хмыкает он, отводя взгляд.

— А так и не скажешь, – я тепло улыбаюсь. И продолжаю: – Когда-то наши предки верили, что у человека есть ангел-хранитель. Видимо, ты был забронирован для меня.

Он открывает рот, но будто не находит слов, и лишь моргает невпопад. И я смеюсь, радостная от своей словесной шалости, сбившей его с толку. Смеюсь, прогоняя видения и страхи в моей голове. Наверное, снег всегда будет ассоциироваться с болью, так пусть теперь еще и с этим моментом.

Хеймитч улыбается мне в ответ, и лучики морщинок расходятся от его глаз. Должно быть, мы сейчас выглядим как два дурака, но мне все равно.

— Невозможна, – говорит он, когда я затихаю. Эта фраза звучит иначе, чем раньше. Скорее всего, мне просто кажется.

— Пойду в дом, посмотрю, что там делают дети.

— Отогрейся хорошо.

— Взаимно.

Элиза встречает меня, когда я захожу:

— Мама сказала не трогать тебя. Зачем ты лежала на снегу?

— Потому что захотела.

Я вешаю промокшее пальто рядом с камином.

— Хорошо, что Хеймитч тоже захотел. Лежать одной совсем грустно.

Я провожу рукой по ее волосам.

— И правда. Кто еще видел его?

— Только я, – она хитро щурится.

В этом нет ничего такого, но мне становится спокойнее.

— Я оставила тебе сладких лепешек, – говорит она.

— Оставь мне одну, остальное можешь съесть.

Элиза расплывается в довольной улыбке.

Это постоянно происходит. Сначала кажется, что я практически вернула себе прошлую жизнь что все уже почти «хорошо», но уже на следующий день не могу вырваться из объятий призраков, а потом все повторяется. Почти весь день я провожу в постели. Я не заболела, но чувствую себя больной. Будто ветер, подвывающий за окном, пробирается прямиков в мой мозг. Прячусь от окружающего мира в одеялах и отдаюсь тоске. Думаю о трибутах, чье будущее Капитолий забрал, и о жизнях тех двоих, убитых мною. Осторожно приоткрываю двери в воспоминания о Гарри, том самом маленьком мальчике. Думаю о будущем нашей семьи и своем. Сейчас мне оно кажется холодным и затяжным, как погода за окном. Я бы могла подняться, заглушить эту тоску еще одним активным днем. Но решаю позволить себе отдохнуть хотя бы сегодня. Чтобы завтра снова продолжить бороться.

Моя маленькая невидимая война против Капитолия.

Зимой у мамы еще больше работы по починке одежды, а кое-кто даже заказывает обновки в подарок. Я взяла на себя заботу о доме. У мамы теперь есть сотрудница, а я не против избежать работы «под копирку», так что появляюсь в мастерской лишь на пару часов в день, чтобы помочь со срочными заказами, а остальное время занимаюсь готовкой и слежу за малыми. Сама того не замечая, абсолютно инстинктивно, готовлю больше, чем нам нужно. Так что почти каждый день приношу еду Хеймитчу. Если первые разы Хеймитч пытался отказаться, то теперь они с котом не скрывают радости от моего прихода.