И Откроется Клад

Конец июня, 1931 год

Наталья без сил опустилась на каменный пол и прижалась к колонне. Детский плач, стоны, надсадный кашель, тихая молитва старухи-соседки возносились вверх, к куполам собора. Словно бельма у слепца смотрели лишённые икон стены на придавленных общей бедой людей. Девушка тяжело вздохнула. Старушка погладила по плечу и шепнула:

— Ты поплачь, девонька, може и полегчает. Не держи в себе горюшко.

И рада бы Наталья поплакать, но легче не станет. Из-за её глупости да доверчивости тятеньку забрали как врага Советской власти, а их с маменькой и братцами малыми вместе с раскулаченными выслали. Жизнь бы свою отдала, чтобы время вспять поворотить. Не поддалась бы на речи лживые да слова ласковые. Не полюбила бы Митрия-иуду. Что ж её боженька языка не лишил, когда тайну, тятенькой хранимую, мотанечке своему открывала.

Сейчас-то, как пелена с глаз спала, поняла: не зря Митрий перед ней этаким фертом крутился, лентами, бусами задаривал. Посвататься обещал. Видно, уже что-то про тятеньку прослышал. Выслужиться захотел перед секретарём комсомольским, иуда. А как соловьём разливался: «Поженимся, Наталочка, в комсомол вступишь. Славно заживём. Будем вместе ячейку общества создавать». Семью так называл. А она уши-то развесила, душу всю раскрыла. И растоптали душу сапогами. Как-то на разговор о тятеньке навёл Митрий, а она всё и выложила.

Случайно ту тайну узнала. Девчонкой ещё была. Наслушалась сказок страшных на посиделках, крутилась на полатях, а заснуть не могла. Тятенька крепко выпил, да маменьке и говорит: «Помнишь, Тина, я прошлогодь к куму ездил? Так вот, не у кума я был. Восстанье мужиков было супротив власти. Кум меня и зазвал. Вооружились, да пошли на Тобольск. Нас было много, почти без боя совет городской захватили. Избили советчиков крепко. Баб и девок партейных кто хотел сильничал. Потом всех в замок тюремный кинули. Я уж думал всё, а кто-то крикнул: режь, мол, краснопузых. Что началось-то. Я сам не резал, а уйти не мог, как ноги к полу приросли. И тут крик раздался женский. Тонкий, надрывный. И как отпустило. Кинулся я прочь. Грех на мне, Тина. Разе ж можно так с людями-то?»

Плакал тятенька слезами пьяными, а маменька его обнимала, да остерегала, чтоб никому боле не рассказывал, дабы беду не накликать. А беда с другой стороны подкралася.

На другой же день, как Наталья язык развязала — явились по тятеньку. Быстро увели, а им собираться велели. И Митрий на крыльце стоял. В дом не зашёл. Наталья, как мимо проходила, плюнула в глаза его бесстыжие. Мужик, что следом шёл, в спину толкнул, едва не упала. Ещё из других домов семьи согнали. Долго их всех вели. Завели на ночь в собор. Утром, видать дальше отправят. Чувство вины терзало и грызло, как собака кость.

Как жить-то ей теперь. Как? Девушка прижалась к колонне щекой, и долгожданные слёзы заструились из глаз. Ночь погрузила собор и его невольных постояльцев в темноту…