И Откроется Клад

КЛАД ЧЕТВЁРТЫЙ. ПАМЯТКА ХАНА КУЧУМА. Глава первая. Айдын

Сибирь, конец XVI века.

Ох, и хороша была Айдын, чудо как хороша! Луноликая, чёрные глаза как антрацит блестят, косы змеями струятся. Молодая, смешливая. Не в дочки, во внучки годилась хану Кучуму его поздняя любовь. Сынок у них подрастал, Хаким, уж два годика мальчонке. В день его рождения подарил хан Айдын чудесную шкатулку из слоновой кости. Так она её любила, то бусы в неё кладёт с монистами, то платочки шёлковые. Никогда с любимым подарком не расставалась. Женой бы хан сделал Айдын — младшей, любимой, да сыновья воспротивились. Не чистая кровь текла в Айдын: отец-воин мать её со становища охотников-ханты украл.

Как-то перебирал хан трофеи, и попалось ему на глаза знамя шёлковое, в последнем бою с Ермаком отбитое. Глубоко он задумался. Давно погиб его грозный противник. Вспомнилось хану: когда тело Ермака выловили, как воины стрелы в него пускали, чтобы дух не воскрес. Вздрогнул Кучум от нежного прикосновения — Айдын.

— Ты звал меня, мой повелитель? — спросила, а сама от знамени глаз не отводит, так её изображённые на нём лев и единорог поразили. Заметил это хан:

— Хочешь, себе возьми.

Обрадовалась, в ладоши захлопала, засмеялась, а сердце старого хана таяло.

— Позволь нам с Хакимом на становище сходить к шаману. Дедушкой он мне приходится, сына хочу показать, — Айдын вопросительно смотрела на своего господина. Какая-то странная грусть охватила Кучума, но отказать любимице не посмел. Правда, для спокойствия отправил с ней двух воинов.

Когда к вечеру они не вернулись, хан забеспокоился и отправил отряд в становище. Вести были не утешительными. В становище приезжали русские казаки, воинов хана перебили, а Айдын с мальчонкой какой-то казак увёз с собой. В ярости хан снарядил погоню. Ни с чем вернулась погоня. Казаков искать — что ветра в поле…

— Ты пошто басурманку приволок, да ишшо с дитём! Язь те в душу, Стёпка! — отец казака, грозно сдвинув брови, буровил сына взглядом. Уезжал отец к старшему сыну погостить, приехал, а тут на тебе — подарок.

— Люба она мне, тятя. И мальчонка — хлопчик славный. Сгонишь, с ней уйду! — ответил сын.

— Присушила, лихоманка! — мать руками всплеснула. Но делать нечего, сын — последыш, любимый — приняли сноху. А потом и попривыкли: тихая, покорная. Только иногда так глазищами сверкнёт — оторопь брала. Дед сам не заметил, как к мальчонке привязался. Шустрый черноглазый пострелёнок быстрее матери русским словам учился. Смышлёным не по годам оказался. Басурманку Анной называть стали. Она откликалась и от работы не отлынивала. Странность у неё была: не расставалась со своей шкатулкой. Поначалу просили её шкатулку показать, она дичилась, только крепче к груди прижимала. Тогда дед сказал:

— Пущай! Не трожьте, може ей о доме памятка.

К осени родила жёнка Степану девочку, а весной стала часто и задумчиво на тайгу поглядывать. Степан уж как ей угодить не знал, шалями задаривал, отрезами на платья, бусами разными. Она всё грустила. А как-то поутру казак, проснувшись, не обнаружил рядом жены. Ушла Айдын, насовсем — детей оставила, все дары Степановы, только шкатулку заветную с собой взяла.

Степан горевал, в тайгу за ней кинулся, на становище съездил. Пропала, как в воздухе растворилась

Тут отец ему как-то говорит:

— Степаша, священник к нам пришёл в деревню, надо бы ребятишек окрестить. Клавдийка — она-то с именем, а вот Хакимку по-русски назвать надоть.

— А как ты, тятя, присоветуешь, так и назовём, — равнодушно отозвался Степан. Старик приосанился:

— Наречём-ка мы мальчонку именем славного атамана Ермака Тимофеевича. Будет он зваться Ерёма!

Знал бы старый казак, чьего сына он таким именем назвал.