И Откроется Клад

Глава вторая. Красный петух

Сибирь, деревня Верхний Яр, 1915 год.

Яркое солнце, светившее в окно, заставляло стоявших у порога мужиков прищуриваться. Разговор шёл тягостный.

— Креста на те нет, Савелий Трофимыч! Мы когда сговаривались, ты больше заплатить обещался! Плати: уговор дороже денег, — лицо Степана было очень сердитым. Предупреждали ведь его: «Стёпка с Савелием не связывайся — обманет». Нет, подвязался к тому с дядькой Тихоном, амбар новый строить. Всё ничего было, пока дело до расчёта не дошло.

— Дык, мужики, сами знаете, охотники не шибко щас меха продают, сами повадились в город ездить. Откель денежек-то взять? — Савелий развёл руками.

— А ты бы, Савка, их поменьше обманывал, вот и не шарахались бы от тебя, как от холерного, — вмешался дядька Тихон. — Мотри, дообманывашь, пустит кто петуха красного под крышу: всё заполыхает.

Савелий, подумав, добавил к кучке денег, лежащих на столе, ещё:

— Нате, кровопивцы, последнее отдаю!

— Не моя печаль чужих детей качать. Обещал — выполни, — проговорил Степан, забирая деньги.

Когда работники вышли, Анна, жена Савелия, укоризненно сказала:

— Надо было сразу всё отдать, тепереча по деревне опять поминать недобро тебя начнут.

Савелий намахнулся на жену, та легко увернулась. Да и руку Савелий на неё поднимал так, для острастки. Анну он любил, и, несмотря на скупость, постоянно дарил ей подарки.

Маменька его частенько шипела:

— Опять энта мотовка себе и девчонкам новы юбки пошила.

Но всегда послушный сын оставался непреклонен во всём, что касалось Анны.

Сама же Анна пропускала шипенье свекрови мимо ушей. Это ей по первости тяжело было, когда только в дом молодой женой Савельевой пришла. Тогда и поплакать пришлось, только и слышала от свекрови: «транжира да мотовка», да тычки получала, когда готовила, мол, куды столь масла в кашу, или: совсем, мол, муки не жалешь.

А потом тятенька Трофим, свёкор, из поездки вернулся, услыхал, как жена Анне выволочку делает, осерчал, да наказал свекрови, чтобы сноху мытарить не смела. Он, мол, дочь друга своего в обиду не даст. Полегче тогда Анне стало, угомонилась свекровь. Десять лет уж прошло, как свёкор, царствие ему небесное, утонул, Анна постоянно свечки в церкви за упокой ему ставит.

А вот сейчас на Савелия глянула и подивилась: до чего ж муж с возрастом на тятеньку похож становится. Вот бы ещё характером в него пошёл. Анна вздохнула. Никогда она на судьбу не жаловалась, да бабы в деревне её бы и не поняли: муж махорки не курит, в кабаке штаны не просиживает, боем смертным не бьёт. Всё так, да вот скупость Савелия и его маменьки, Анну просто убивала. Стыдно было за них перед людьми. И ещё забота Анну брала — первенец их Игнат весь в бабку с папашей пошёл. Шестнадцатый годок, а уже прижимистый.

Тут она вспомнила, о чём с мужем поговорить хотела:

— Саввушка! Позволь, мы с дочками к моей сестре в Нижнее на несколько деньков погостить съездим? Она первенького своего родила тяжело. Поздний он у неё, сам знашь. Помочь бы надо.

— А как добираться будешь? — озаботился Савелий.

— Да Игнат нас на телеге отвезёт, к ночи домой воротится, — Анна улыбалась, поняла уже, что муж отпустит.

— Ладно, езжай! — махнул рукой тот.

На ворчание бабки: «Всё бы гулять, да из дому уезжать», никто внимания не обратил.

***

Поздно вечером возвращался домой Игнат. Ещё не доезжая до деревни, он увидел зарево.

— Никак горит чего? — прошептал парень и прибавил ход, подстегнув коня. У крайней избы он заметил бабку Ильинишну, вытаскивающую из дома скарб на пару с дочерью Катериной.

— Что случилось? — крикнул Игнат.

— Ой, Игнаша, ваш дом горит, — запричитала бабка.

Мальчик, не дослушав, хлестнул коня. Соседка Ильинишны, пробегая мимо, притормозила:

— Бабуль, Катька, а вы чего вещи-то из дому вытаскиваете?

— Дык, пожар, вдруг и наш дом займётся, — ответила Ильинишна.

— Да ты, никак, ополоумела, до твоего дома вся деревня! — удивилась соседка. — Катька! Айда, побежали, може помочь там надо: тушить, аль добро спасать.

Но Катька продолжала деловито вытаскивать свои вещи. Соседка, махнув рукой, побежала дальше.

Игнат, доехав, соскочил с телеги. Дом пострадал не сильно, крышу уже затушили, а вот амбар и сарай догорали. Соседи, встав цепочкой, передавали друг другу вёдра и поливали дом и забор, чтобы огонь не перекинулся дальше.

Бабушка и отец лежали на траве. Около отца сидел фельдшер. Игнат рванулся туда, но его обнял сосед дядя Яша.

— Погодь маненько, не мешай фершалу, — и сосед стал рассказывать: — Всё б обошлось, да твои в анбар кинулись, добро спасать, а крыша и обрушилась. Бабушка-то твоя сразу померла, да и тятенька твой, фершал говорит, долго не протянет.

Тут фельдшер встал и, увидев Игната, сказал:

— Ещё дышит, иди, попрощайся, — и отошёл.

Игнат склонился над отцом, тот пришёл в сознание и, увидев сына, прошептал:

— Под домом в клети … десять шагов от двери … копай…сундук … матери скажи.

После этих слов Савелий захрипел и затих.

— Кончился, — сказал сосед и перекрестился.

На следующий день в деревню явился урядник, однако поджигателей не нашли.

Савелия с его матушкой похоронили. Отстраивать дом и сарай Анне помогала вся деревня, её любили, да и о Трофиме память хорошая была.

О сундуке с добром, зарытом в подполе, Игнат матери не сказал. Зачем? Самому пригодится.