И Откроется Клад

Глава первая. Годы гражданской

Сибирь, Тюменская губерния, деревня Большой Краснояр, 1919 год.

Марья стояла на коленях перед иконами и молилась за мужа и троих старших сыновей.

— Мама! В деревню опять беляки вошли, — дочки Тина и Аганя запыхались, видно, очень спешили сказать матери эту новость. Женщина тяжело поднялась с колен, мешал большой живот. Со дня на день она должна была родить. Восемнадцать раз рожала Марья, всего восемь деток выжило. Самых младших, Генку с Наташкой, она отправила к бабушке, а девочек девяти и десяти лет при себе оставила — как-никак помощницы уже. Аганьку так ту с семи лет богачу местному в няньки отдавали для дитёнка — шустрая была девчонка. Тина, та поспокойнее.

Мысли матери вновь переключились на сыновей Старший, Саша ещё в восемнадцатом с красными ушёл. Второй — Гриша — гроза всей деревни, драчун и задира, к банде прибился. А третьего — Ванечку — Марьиного любимца только на днях белые мобилизовали.

В избу ввалилась Марьина сестра Прасковья и, бухнувшись на лавку, завыла:

— Ой, горе-то какое, Матвея-то твого, да Сеньку Любкиного, да ещё троих белые повесили!

Марья соскочила с лавки, но тут же со стоном, схватившись за живот, рухнула обратно.

— Никак рожает! — опомнилась Прасковья и приказала плачущим девочкам, — А ну, бегом за бабкой Митрофанихой! Скажете: мамка родит.

Матвейка родился в день смерти своего отца и назван был в честь него. Марья, слегка опомнившись после родов, при помощи сестёр выкрала тело мужа с виселицы, и похоронила его в лесу.

Ротмистр, как увидел, что тела нет — взъярился. Марью на допрос велел притащить, сам лично бил, но та ничего не сказала. Хотел уже в холодную её запереть, да хорунжий бабу пожалел, вступился:

— Може и правда не знает ничего, отпустите уж её.

Тут как раз посыльный прибыл с приказом выдвинуться в соседние деревни, вроде как там, в окрестностях партизан видели, так и не до Марьи стало. Отпустили её, а каратели из деревни ушли…

В те же дни Ваня трясся в теплушке вместе с другими солдатами, которых тоже недавно с деревень согнали. Сдружился он с дядькой Самойлой. Того ещё до революции в Сибирь сослали, вроде как — барина зашиб. С тех пор, как они ящики какие-то из вагона в вагон перегрузили и в поезд сели, Самойла мрачнее тучи стал.

— Ты што, дядька, смурной такой? — приставал Ваня. Тот молчал, молчал, да и не выдержал:

— Бежать тебе надо, хлопчик! Я б и сам бежал, да ноги уж не те, да и тайгу не знаю. Не чистое дело с этими ящиками. Я на станции, где мы загружались, с обходчиком погутарил, свояк он мне. Так вот, часа за четыре до того, как нас пригнали, часть ящиков на несколько подвод сгрузили. А один солдатики уронили. Степаныч, обходчик-то, клянётся, что вроде как — там золото. Говорит, что в живых остался, так как не видели его. Офицеры солдатикам зуботычин надавали, всё орали, ругались. Затем в тайгу подводы погнали. И вот что я тебе скажу: в тайгу-то с подводами ушло десятка два солдатиков и два офицера, а вот обратно только офицеры вернулись с пустыми подводами.

Поезд остановился на очередной станции.

— Дядька Самойла! Глянь-ка, и впрямь подводы подгоняют, — Ваня стал лихорадочно думать, как бы действительно удрать.

— Не сейчас, — угадал его мысли дядька, — вот в тайгу войдём, я внимание отвлеку, а ты беги, Ванятка.

— А почему ты мне помогаешь?

— Да на сынка ты моего похож. И зовут так же.