И Откроется Клад

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Добывая золото. Глава первая. Погром

Посёлок Прииск-Кумак, Оренбургская губерния, 1914 год.

С раннего утра Анку мучили недобрые предчувствия. На душе как кошки скребли. Ещё до утренней дойки, провожая мужа на прииск, она приметила у соседа свеженький фингал под глазом, да и Лидка провожать своего к воротам не вышла. А ежели Лидка своего мужика с утра поучила, значит, он с Анкиным и ещё парой соседей после смены в кабак намылился! И никакие Лидкины побои не помогали.

Каждый раз, как недельный заработок выдавали на прииске, мужики повадились в кабак нырять. А в итоге, кто половину денег домой доносил, кто треть, а кто и дочиста пропивал.

Бабы пошустрее у конторы своих встречали, так и там супружники их улизнуть умудрялись, аль денежку утаить.

Анка встречать не ходила — своего побаивалась, как-то пригрозил, что врежет, а ведь мог. А Лидке, сама Анке жалилась, той-то стыдно было. Соседка была казачкой — статной, дородной, и дёрнула её нелёгкая за мужика замуж пойти. Отец проклял, мать отвернулась. Ну, Лидка ничего, деток нарожала, уж большенькие. И всё бы хорошо, да как в этом году прииск открылся, и её Илья туда работать пошёл и начал крепко попивать. А как-то раз, невиданное дело, на жену голос повысил. Ну, у Лидки казачья кровь взыграла — отлупила благоверного. Так и повелось: Ильюха выпьет, Лидка его отлупит. Потом какое-то время у них тишь да гладь, да Божья благодать, а затем всё сызнова.

Анка вздохнула, точно вечор денежку пропивать отправятся. Как коровку в стадо выгоняла, с бабами соседками посудачили, вместе посетовали на судьбу, да кабатчика Яшку недобрым словом помянули.

К обеду Анка к колодцу за водой отправилась, там с Аселькой встретились, поболтали. Казахи, их уж давно киргизами называть перестали, тоже в новый посёлок переехали. Аселька этому, ой, как радовалась: от свекрови они с мужем отделились, своим домом зажили. В том-то доме свекровь хозяйничала, а в этом Асель сама себе хозяйка! По-русски Аселька говорила хорошо, сколь лет бок обок с русскими прожили. Она Анке объясняла:

— Вот если б там мы остались, свекровь главой рода была бы, пока у меня первый внук не родится, а там бы я главной стала. А какие внуки, когда у меня дети ещё мал-мала-меньше.

Однако сегодня и Асель была смурная — казахи тоже в кабак зачастили. То в одном конце посёлка, то в другом весь день шли разговоры, в которых на все лады склонялся кабатчик.

К вечеру, когда домой потянулись с прииска пьяные мужики, жёны их уже были раздражены до последнего предела. А тут ещё Глашка возьми, да и скажи:

— Да разнести этот кабак ко всем чертям!

— А што, можно и разнести, — Лидка подхватила подвернувшийся ломик и перекинула его из руки в руку.

— Бабоньки, айда громить энтот гадюшник! — неожиданно для самой себя завопила Анка, хватая в руки лопату.

Бабы, вооружившись, кто чем мог, двинулись в сторону кабака, расположенного на краю посёлка. Аселька пощебетала на своём языке с соседками, и казашки, прихватив палки, присоединились к русским подругам.

Жизнь рядом с русскими наложила свой отпечаток: Асель и её подруги уже не были такими покорными и бессловесными, как их сёстры в дальних казахских аулах.

Приказчик в кабаке, увидев это шествие, попробовал закрыть дверь, но отлетел от сильного удара. Бабы начали громить кабак: били бутылки, крушили мебель. Кабатчик Яшка еле успел удрать через задний ход. Он побежал в Кумак за помощью к станичному атаману. К месту погрома начали сбегаться жители посёлка. Лидка била окна снаружи.

— Лидуха, ты што творишь, дурища такая, — попробовал урезонить её Микола. То, что «дурища» он сказал зря, Микола понял после того, как отлетел на пару метров от Лидкиного удара в челюсть.

Больше желающих вмешаться не нашлось. Из кабака раздался торжествующий вопль, перекрывший даже звон разбивающихся бутылок. Глашка нашла книгу, в которой Яшка писал, что отпускал мужикам в долг, и начала с остервенением её рвать.

Тут-то и подъехали казаки. Засвистели нагайки, но удары сыпались больше мимо, нежели на спины. Атаман станичников дал строгий наказ — баб не увечить, так, пугнуть, чтоб разбежались.

Атаману самому злосчастный кабак стоял поперёк горла. Мало того, что золотишко, которым втихаря расплачивались, мимо казны текло, так и его казаки начали в этот кабак ездить. Рушил кабатчик дисциплину воинскую!

Толпу казаки быстро разогнали — бабы как птицы домой летели. А вот у атамана с кабатчиком интересный разговор произошёл.

— А-а-а, жаловаться буду, в Сибирь зачинщиц, убытки пусть возместят! — стенал Яшка.

Атаман, послушав немного, сказал:

— Обидели, значица, тебя? А ты три к носу да считай убытки. А жаловаться будешь, я те быстро золотишко ворованное припомню, что к оплате принимаешь. И кто тогда в Сибирь отправится?

Так и отбыл Яшка, несолоно хлебавши, убытки считать, да кабак отстраивать.