И Откроется Клад

Глава четвёртая. Вечер у костра

Вечером всё семейство отправилось в гости на уху в лагерь дайверов. Папа с мамой внесли свою рыбную лепту. Пока ушица варилась, бабушка успела всех по разу обыграть в карты, а Сергея Ивановича — целых три. Он не расстроился, а рассмеялся:

— Вот чувствовал, что мухлюет, а когда не разглядел.

После чего тайком сунул бабушке проигранную пачку сигарет.

Уха получилась на славу. После ужина устроились около костра, но о чём бы ни начинали разговор, всё равно возвращались к сегодняшней находке.

— Тётя Клава, — обратился Игорь к бабушке, — расскажите, как раньше здесь жили.

— А и расскажу, — сказала бабушка, — что ж не рассказать-то. Слушайте, коли охота есть.

И потёк неспешный рассказ, прерываемый только треском костра.

— С девчонками я в детстве не особо дружила. Не интересно было: мышь увидят — визжат, тарантула — чуть в обморок не падают. А собралась нас дружная четвёрка: я, Серек, Рашид и Петро. Вот сейчас подумаешь, ну сплошной интернационал. Я — русская, Серек — казах, Рашид — татарин, а Петро — украинец. А раньше на национальность и внимания не обращали. Ох, и победокурили! Сеновал колхозный как-то погорел — наша работа. Рашид где-то лупу раздобыл и на спор стал огонь добывать. Добыл. Хорошо, пожарные быстро огонь потушили. Про нас не узнали, думали: окурок кто кинул. После того, как в пионеры приняли, а мы все в одном классе учились, прошёл в школе сбор, посвящённый пионерам-героям. И зашла у нас с друзьями речь о том, смогли бы быть как Володя Дубинин или Марат Казей или как Зина Портнова. Как храбрость свою проверить? Тут Петро и говорит: «А кто не струсит вечером на кладбище купеческое пойти?» Как же, струсишь! Конечно, все пойти решили. На кладбище дальний угол назывался «купеческим». Могилы были старые, заброшенные. Ещё до революции там казаков хоронили, может, и купцы были. А, точно был один, первой гильдии, кажется. Туда боялись ходить: памятники покосились, земля местами проваливалась, да травой всё заросло. Не видно, где могилка, а где тропка. Вот в это место мы вечером и попёрлись. Страшно было до жути, а показать нельзя — друзья засмеют. Да ещё вороны раскаркались. Ну, сначала нормально было, пока не дёрнула нелёгкая Петра полезть через оградку, памятник разглядеть. Перелез, а земля осыпалась, он в яму провалился. Мы с мальчишками рядом крутимся, а как помочь выбраться, не знаем, яма глубокая. Смотрю — священник идёт. Я к нему: «Дяденька поп, помогите, у нас друг в могилу провалился». Он в яму спрыгнул, Петьке выбраться помог, сам вылез, а потом и говорит: «Пойдёмте ко мне, ребятки, чайку с конфетами попьём, а то вон как напугались сильно». С этих пор и началась наша дружба с отцом Павлом. Он попросил, раз мы смелые такие, помочь за могилками заброшенными ухаживать. Мы приходили, помогали, а потом шли гостевать в домик около церкви. Отец Павел всегда для нас конфеты держал: Дунькину радость (это карамельки без фантика), да лампасейки (так мы монпансье называли). Сразу скажу, никогда он с нами о Боге не говорил. Спросим что — ответит, а так, чтобы специально про веру, нет. Да, на колоколенку разрешал залазить! Бабушка, как узнала, где мы бываем, прослезилась. Благое, говорит, дело делаете. Что знала о священнике — рассказала. Батюшкой он после войны стал, а то работал инженером на заводе. В начале июня сорок первого он жену с детьми отправил в гости к родителям в Белоруссию, в деревеньку под названием Хатынь. Самого на работе задержали, всё отпуск никак не давали, а там война началась. Всё на фронт рвался отец Павел, тогда-то его по-другому звали, не отпускали, но всё же сумел на своём настоять. Войну прошёл без единой царапины. А семью его вместе со всеми жителями деревни фашисты сожгли. Как он священником стал, и каким ветром его в Уральские степи занесло, про то бабушка не знала. Я с друзьями поделилась, и стали мы к отцу Павлу ещё лучше относиться. Батюшка к нам тоже привязался. Всё бы хорошо, да какая-то сволочь директрисе настучала, что пионеры к попу в гости ходят! И не смотри на меня так, Ленка, не буду я для той гниды слова поприличнее выбирать. Ох, и скандал был. Чуть из пионеров не исключили, на совет дружины вызвали. Заступился за нас завуч-фронтовик, да старенькая учительница младших классов. И отец Павел, как узнал, сразу в школу пришёл. Скромный был человек, а в тот раз ради нас все свои награды боевые надел. С директрисой долго беседовал, всё обошлось — оставили нас в покое. Но мы к отцу Павлу забегать не перестали. Маленькие были, а понимали, что предательство это будет, если перестанем. Стукача мы вычислить успели, а вот «тёмную» устроить — нет. Началось расселение, разъехались все кто куда. Когда к батюшке прощаться заходили, он радостный был: в родную Беларусь в приход направление получил. А потом пришла весть, что убили отца Павла. Плакали мы, даже дружбаны — мальчишки слёз не стыдились. Столько лет минуло, а тут, смотри-ка, как прошлое о себе напомнило.

Бабушка, не скрываясь, закурила. Все смотрели на зеркальную гладь водохранилища — трудно было поверить, что когда-то здесь бурлила жизнь и кипели не шуточные страсти.