И расцветает любовь

Глава 8

Медленно, тяжко и верно

В черную ночь уходя,

Полный надежды безмерной,

Слово молитвы твердя,

Знаю — молитва поможет

Ясной надежде всегда...

А.Блок

Герман не сразу смог нормально разговаривать. Он узнавал и ее, и Веру Петровну, но в памяти оставалось еще много пробелов. На первых порах сознание было спутанным, мысли разбредались. Через пару дней после выхода из комы он сказал, слегка растягивая слова:

– Ты всегда была рядом…

Она слегка склонила голову и улыбнулась, несколько длинных прядей упало ему на лицо. Он прикрыл глаза, вдыхая сладкий аромат медуницы, которой пахли ее волосы.

– Ты что-нибудь видел, пока был в коме?

– Плохо помню… – запинаясь и останавливаясь, проговорил он. – Много людей, и я в этой толпе... Мы собирались спать, чтобы утром уйти в какое-то другое место. И я уже почти лег, а потом услышал твой голос, пошел на него… И очнулся…

Больше они не возвращались к этой теме. Да и Герман будто забыл, что чувствовал там, за чертой. Ему дали возможность начать все с чистого листа, и он старался поскорее встать на ноги, заново осваивал этот мир.

А тем временем кончились новогодние каникулы. Ангелина так и не съездила в Рославль навестить родных. Ее постоянные недомолвки и жалобы на усталость сильно встревожили маму. И когда они вновь созвонились, та начала допытываться:

– Дорогая, что происходит? Домой ты не приезжаешь, сидишь безвылазно в Москве. Как ни позвоню – трубку не берешь. Все время на работе, постоянно у тебя какие-то бесконечные дела. Что случилось?

– Все в порядке, мама.

– Не ври. Я не успокоюсь, пока все не расскажешь. Я знаю, что ты не встречала Новый год с Элей.

– Что? Откуда…

– Я ей звонила и осторожно расспросила... Ты, видимо, забыла ее предупредить. Она начала рассказывать, что чуть не проспала куранты, как ее племянник будил… Доченька, с кем ты была? И почему все так скрываешь? Пожалуйста, скажи правду, а то я очень переживаю!

Взволнованный, полный искренней тревоги голос матери вызвал в душе прилив стыда. Да-а, материнское сердце не обманешь. Пришлось рассказать всю правду: и о расставании с Альбертом, и об ухаживаниях Германа, и о том, что с ним случилось.

Как ни пыталась, все равно не могла объяснить словами чувства, которые испытывала. Сердце Ангелины, переполненное любовью, готово было с радостью служить ближнему. Ведь это чувство наполняет смыслом все поступки, помогает преодолевать трудности. Любое дело, сделанное с любовью, принесет совершенный результат.

Однако мама пришла в ужас:

– Значит, будешь за ним ухаживать… Доченька, ты хоть понимаешь, какую ответственность берешь на себя?

– Понимаю.

– Какой крест взваливаешь себе на плечи?

– Да.

– Герман делал тебе предложение, правильно?

– Ну, делал, – устало подтвердила Ангелина.

– Вот! Чем больше ты проводишь с ним времени, тем сильнее он к тебе привязывается. Потом будет тяжело уйти! Может, лучше оборвать все сейчас, пока еще не поздно?

– Я не могу. Не могу, мама. Я чувствую, что должна быть рядом.

– Пойми, после комы многие остаются инвалидами, возможно, ухаживать придется всю жизнь… – Мама помолчала. – Дружба дружбой, но он тебя любит. Подумай хорошо, готова ли ты ответить ему взаимностью? Или разобьешь ему сердце? Лучше все решить сейчас!

Повисла пауза. Лина не знала, что сказать. Она уже все решила и не могла отступить. Разговор закончился тяжелым вздохом:

– Ну что ж… Ты у меня умная девочка, все понимаешь. Надеюсь, сделаешь правильный выбор.

И она сделала. Продолжила навещать Германа в больнице. Правда, слова матери не выходили из головы. Чем чаще ты с ним встречаешься, тем сильнее он привязывается. А она сама разве не привязывается? Почему каждый раз, уходя, упорно себя убеждает, что испытывает к нему только дружеские чувства? Охотно помогает, поддерживает его, но при этом держит дистанцию. Неужели еще не до конца уверена, что хочет связать с ним свою жизнь? Не верит, что он встанет на ноги?

Когда Германа выписали, она стала приходить к нему домой. Но это были уже другие встречи…

***

Пройдет время, многое изменится, но этот период жизни Герман не забудет никогда. Утомительные, тяжелые морально и физически месяцы казались вечностью. Лицо матери, омраченное болью и состраданием, пугало, как и собственное отражение в зеркале. Скрюченный, худой человек, мешком лежащий на кровати, обессиленный и угрюмый. Разве это он? Какой жалкий, ничтожный! Хотелось разбить ненавистное зеркало, но, увы, это не помогло бы вернуть себя прежнего.

Вера Петровна помогала сыну садиться, держать голову, одеваться. Он заново учился есть, держать ручку, разрабатывал речь. Малоподвижной рукой упорно раскрашивал рисунки, выводил кружочки, затем начал осваивать пропись. Это были самые ужасные дни. Утешало, что Ангелина не участвовала во всем этом, не знала, как он срывался, как злился на себя из-за собственного бессилия. Он боялся, что она увидит его таким, не хотел жалости. Девушка приходила не каждый день и в основном вечером, на час-два. А потом вообще уехала на гастроли за границу на несколько недель. Ее поездка пришлась очень кстати, как раз на самый тяжелый период в его жизни. Герман был даже рад ее отъезду – Лине не приходилось с ним возиться, она не видела его мук.

Вернувшись, она возобновила общение. Приходила, читала ему любимые книги, показывала фотографии, включала видео тех опер, в которых солировала.

– Ты помнишь это выступление? – спрашивала с надеждой. – Я исполняла роль Иоанны Д’Арк. Ты ждал меня тогда у выхода из театра с цветами, кажется, это были лилии.

– Нет, не помню, – печально отзывался он и вздыхал. Память возвращалась медленно.

Поначалу их разговоры длились недолго – Герман быстро уставал. Но постепенно время бесед увеличивалось, он начинал соображать быстрее, отвечать более внятно и уверенно. Они вместе слушали и напевали известные песни, специально скачанные на ноутбук. Это занятие всегда улучшало Герману настроение, навевало воспоминания, помогало восстанавливать память. Натренировавшись, он стал внятно произносить слова, хотя голос еще не полностью восстановился, оставался низким, хриплым, а дыхание – тяжелым.